Below are the 20 most recent journal entries recorded in Леонид Алехин's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Tuesday, September 29th, 2009
4:00 am	Кладенец Далеко на север от Нового Икароса, за свободными кантонами, за ристалищем призраков, в волчьих землях лежит Багровый Дол. Дурное, проклятое это место. Ни зверь здесь не рыкнет, ни птица не запоет. Лишь немые ползучие гады с черными пастями таятся в здешних пещерах. От одного их укуса распухает тело и кровь свертывается в жилах. Даже металл прожигает их ядовитая слюна. Говорят, великого воина, чья голова доставала до облаков, предал и убил здесь верный боевой товарищ. Кровь воина пролилась на землю и с тех пор зовется это место Багровым Долом. Даже в вечную здешнюю зиму проступает богатырская кровь сквозь снега, напоминая о свершившемся предательстве. Есть у Багрового Дола один обитатель. Не зверь он, не птица, и не гад ползучий. Вместо ног у него лезвие из стали неземной ковки, опояском у него гарда, тело как рукоять меча. Ростом он как осадная башня, а могучие его руки прикованы цепями к летающим горам. Кто и за что приковал его, то нам неведомо. Ведомо нам, что сей узник Реликт и имя ему Кладенец. Не одну сотню лет простоял он в Багровом Доле, на треть погруженный лезвием в землю, в морозном забытье. Стоял бы и дальше, если бы из дальних южных земель не явился к нему гость. Был тот гость верхом на летающем диске боевых магов и по их обычаю носил мантию с капюшоном. Не разглядеть было в тени капюшона его лица, молод ли он был, стар, мужчиной был или женщиной, человеком или нелюдем – о том не скажем. А скажем, что ведал гость имя Кладенца и воззвал к нему трижды, как подобает магу говорить с Реликтом. Отозвался Кладенец гостю, голосом хриплым, как скрежет ржавого железа. - Пересохло в горле у меня, странник, - проскрипел Кладенец. – Напои меня, теплой кровью напои, мучает меня вековая жажда. Поднес маг Реликту дымящийся фиал с горячей кровью. Осушил Кладенец фиал, ярким огнем вспыхнули знаки на его живом лезвии, дрогнуло огромное тело. - Хорошо, - прошептал он. – Уважил ты меня, странник, один раз, уважь и во второй. Точат мое тело ядовитые гады, жгут меня своей слюной, нет мочи терпеть. Изведи их, сделай доброе дело. Кивнул маг, воздел руки над головой. Упали с небес синие молнии, посекли ядовитых гадов. Оглядел их дымящиеся тела Кладенец, усмехнулся чему-то. - В наказание их мне послали, - сказал он. – Да только не помню уж сам, за что наказали меня. Послушай, странник, вновь мучает меня жажда. Принеси мне еще крови, да побольше. Как напоишь меня всласть, так поговорим мы с тобой. Поговорим, как старые друзья. Вновь поднес маг Кладенцу кровавый фиал. Долго пил Реликт, сначала взахлеб, потом не спеша, с наслаждением. И с каждым глотком прибывало в нем утраченной силы. Как опустел фиал до дна, так тряхнул Кладенец руками, порвались державшие его цепи. Захохотал, загрохотал он тогда: - Вот и свободен я! Свободен! А ты помог мне, глупец! Думаешь, отблагодарю тебя? Служить тебе стану? Наслушался, поди, сказок, недалеких своих учителей. Не служит никому Кладенец! Никому, кроме жажды своей. Горяча твоя кровь, странник, вкусна, сладка. Напоишь ты ей меня, осушу тебя досуха. Не помогут тебе твои молнии, не улетишь ты от меня на летающем своем диске. Зря, ой зря, в одиночку пришел ты в Багровый Дол, глупец. Улыбнулся странствующий маг в тени капюшона. Вспыхнули его глаза колдовским светом, проступили над его плечами крылья из темного света – знак настоящего боевого мага. Сгустился за спиной мага туман и послышался в нем грохот, будто поступь каменного великана. - Не один я пришел к тебе, Кладенец, - сказал боевой маг. Вырвался Реликт-убийца из земли, занес над магом когтистые свои руки – каждый коготь меч сверкающий. Занес и замер. Дрожь пробежала по его стальному телу, когда вышел из тумана и заслонил мага воин-скала. - Здравствуй, старый друг, старый враг, - сказал воин и гремел его глас, как лавина. – Вот, пришел я повидать тебя. - Святогор, - прошипел Кладенец. – Вижу, голова твоя вновь на плечах. Но прибавилось ли в ней ума? Есть ли в тебе сила удержать меня, отца клинков, твоего убийцу? - Крепко опять стою на земле я, старый друг, - отвечал Святогор. – Вернулась сила моя ко мне. Не вся, но той, что есть, хватит. А не веришь, - хрустнули каменные кулаки, каждый размером с дом, - так испытай! Случилась ли битва Реликтов в тот день и чем она закончилась, нам неведомо. Сказывают же, что где-то в бесплодных землях странствующий маг с южным говором искал беглого гадателя по имени Менестей. И был он вроде как один, но торговка Меона своим кошачьим глазом углядела в седом тумане за ним воина, похожего на ожившую гору. А в руках у воина живой клинок с лезвием, покрытым древними письменами. Известные вруны эти меоры и Меона первая из них лгунья. Хотите верьте ей, хотите нет, но сказала она, что отправился маг и его Реликты в земли цвергов, куда путь заказан и живым, мертвым. Но что там с ним стало, о том ни ей, ни нам неведомо. http://www.warelics.ru (2 Comments |Comment on this)
Friday, August 28th, 2009
1:17 am	Святогор Ему снятся тяжелые сны. Снятся развалины городов и вороны, пирующие на распластанных телах. Снится небо, набухшее закатом, как кровью рана, низкие свинцовые облака. Снится неумолкающий вой ветра, хриплый собачий лай, стоны умирающих. Тот ветер пахнет гарью, обреченностью, смертью. Ему снится война. Ему не снятся победы, хотя он одержал их немало. Он не видит счастливые лица товарищей на привале, не слышит удалые песни у костра. Давно распались прахом их костры, умолкли песни, смерть прибрала его товарищей. А кто остался жив, навеки отвернулись от него. На той войне он сражался в одиночестве. Столько зла он видел и причинил сам, что сначала душа его, а потом и тело покрылись каменной коркой. Заледенело его когда-то горячее сердце и дыхание стало лютым, как ветра северных кантонов. Ни враги, ни бывшие друзья не знали от него пощады. Во сне он слышит, как их души, ставшие неприкаянными призраками, зовут и проклинают его. «Святогор, за что ты убил нас?» - вопрошают они. Он не знает ответа. Он забыл, из-за чего началась война и на чьей он был стороне. Он помнит лишь, что враги не могли найти на него управы и тогда они прибегли к обману. В крохотную переметную суму спрятали они неподъемную тяжесть и вручили ее Святогору, как почетный трофей. «Глупый, глупый Святогор, каменная голова», - глумятся призраки. Взялся великий воин за ремни сумы, дернул и по колено вошел в сырую землю. Дернул снова и оказался в земле по пояс. Часть его силы несметной ушла в заколдованную суму, ослабел богатырь. Бросились тогда враги на него несметными полчищами, да снова не сдюжили. Раскидал он их, посек, заморозил ледяным дыханием. «Победил ты нас, Святогор», - шепчут ему призраки. «Да толку для тебя чуть». Правду говорят они. В тот нелегкий час предал его последний друг, верный спутник. Ударил он богатыря в спину, да так, что голова скатилась с могучих плечей. Стукнулась она о землю, расколола ее до самых недр. Гром прогремел такой, что могучие грифы попадали с небес. Кончилась война, но не мучения Святогора. «Где голова твоя, богатырь?», - кривляются призраки. «Где меч твой?». «Где бродит тело твое?». Кричит и стонет Святогор во сне. От его крика скисает молоко у коров и мертвыми рождаются жеребята. Не видать воину покоя даже в смертном сне, столетиями не смолкают призрачные голоса в его голове – угрожают, рыдают, насмешничают. И вдруг стихают. Лишь один голос, живой, не похожий на призрачные стоны, зовет его: «Святогор! Проснись, Святогор!» Не веря, богатырь открывает глаза, полные ледяной, запредельной синевы. Сквозь мглу и пляску снежных духов он видит человека в плаще, покрытом знаками силы. Под ногами человека диск из колдовского металла, парящий вопреки земной тяжести. В руках живой яростный огонь. На лице решимость. На губах имя богатыря, произнесенное в третий раз. «Святогор», - говорит человек, победивший призраков былого. «У тебя нет ног, чтобы идти, но я зову тебя с собой. Обещаю, я верну тебе тело, оружие и поруганную честь. Если я солгу – сокруши меня, как лавина былинку. Если я говорю правду – служи мне до скончания вечности». Они смотрят друг на друга, боевой маг и Реликт. Разлепляются каменные губы, чтобы нарушить тысячелетнее молчание. «Многие приходили сюда, маленький человек, чтобы заставить Святогора служить себе. Они вокруг тебя, навеки застывшие в ужасе между миром живых и мертвых. Мне стоит лишь дыхнуть и ты станешь одним из них. Чего будут стоить тогда твои обещания?» На лице человека улыбка. В его сердце нет страха. «Ты велик и страшен, Святогор, спору нет», - говорит он. «Но я не боюсь тебя. Испытай меня и если я устою, то станет по моим словам». Он поднимает руки, и огонь между его ладоней разгорается ярче. Так ярко, что даже ледяным глазам Святогора становится тяжело смотреть на него. «Что же», - гремит богатырь, - «Коли ты не боишься смерти, да будет так!». И выдох Реликта рождает бурю. www.warelics.ru (6 Comments |Comment on this)
Saturday, June 27th, 2009
6:18 am	Что-то главнее Мягко. Не забывать о мягкости. Еще надо помнить, что есть люди, которые могут сломать тебя. Одним пальцем. Одним взглядом. Даже если ты не калека, а полон здоровья, молодости и уверенности в себе. Здесь дело даже не в силе, а в чем-то особенном, в том, что самураи называли «внутренней наполненностью». В умении не оборачиваться, не думать о последствиях. Сразу было понятно, что Алиев именно из таких. У него было телосложение борца, потихоньку оплывающего под грузом лет и жира. Я не мог смотреть ему в глаза, прозрачные, в обрамлении светлых ресниц и совершенно беспощадные. Поэтому я смотрел на его руки с короткими толстыми пальцами без единой наколки. Он никогда не был в тюрьме и презирал своих коллег «старой школы». Журналиста, назвавшего его в одной из заметок бандитом, избили в подъезде так, что пришлось наложить девятнадцать швов на череп. Алиев очень ценил свою репутацию. Пока меня обыскивали двое его охранников, он своими звериными глазами искал хотя бы малейший источник опасности. Опасности не было, и он перевел взгляд на лежащее перед ним меню. Меня усадили напротив него, охранники сели с моей стороны стола, сдавили с боков. Настоящие профессионалы, они тоже могли поломать, не вставая со стульев с резными спинками в виде китайских драконов. Мое тело в тех местах, где прошлись их железные пальцы, все еще ныло. И мне было очень страшно. Очень. Мягкость. - Ты на машине приехал? - спросил Алиев, не здороваясь. Перед ним лежало меню и два одинаковых телефона «Верту». Я перевел взгляд с его рук на циферблаты телефонов. - Да, оставил на инвалидной парковке. Пришлось пройтись до ресторана. - Тяжело? - в его голосе прозвучало что-то похожее на жалость. Или презрение. Такие как он не выносят слабости. - Где руку потерял? Я коснулся ладонью левой руки протеза, лежащего на столе. Охранники фиксировали каждое мое движение. - И ногу. Чечня. Был сапером. Ошибся один раз. - Понятно. Обедать будешь? Я тебе заказал. Он посмотрел на усыпанный бриллиантами браслет часов, хотя я со своего места мог разглядеть время на его телефонах. - Мне просто поесть надо, врач сказал не позже часа обедать. Здоровье такая штука, - он хмыкнул. - Сейчас принесут и поговорим. Водички выпей пока. Дамир, налей. Охранник, сидевший слева, налил мне воды «Восс» в стакан. Я послушно сделал несколько глотков, смочил пересохшую глотку. Официантка вошла в VIP-кабинет, бесшумно расставила приборы. Я неловко улыбнулся. - Не умею есть палочками. Можно вилку попросить? - Обойдешься, - коротко сказал Дамир. - Руками ешь. - Не груби человеку, - в голосе Алиева слышалось удовольствие. Так, с гордостью за своего зверя, отзывают хозяева собаку, потрепавшую прохожего. - Не видишь, он трясется весь, - и мне. - Ты не обижайся на них. Ребята знают просто, что вилкой можно сделать, если уметь. Ешь руками, не стесняйся. Все свои. Охранники хохотнули. Я, наклонив голову, взял левой рукой ванн тон с креветочной начинкой. - Макай его в эту красную херню, так вкуснее. И давай уже, рассказывай, не тяни. Алиев тоже принялся за еду. Палочками он орудовал, как завсегдатай азиатских ресторанов, неумело, но ловко. - Вас хотят убить, - просто сказал я. - Ваши бывшие партнеры по «Далет Недвижимость». Мягкость. Плавно, осторожно, чтобы не сорвалось. - Тоже мне новость, - проговорил Алиев с набитым ртом. - Они меня еще полгода назад заказали. Только желающих не находится. Это все, что у тебя есть? Дамир тебя проводит. Дамир взял меня под левый локоть, дернул вверх. Я чуть привстал и первый раз посмотрел Алиеву в глаза. Под ложечкой у меня мучительно засосало. - Желающие нашлись, - сказал я. - И я знаю, кто это. - Дамир, - охранник оставил мой локоть в покое. - Ну-ка, ну-ка. - Помните в прошлом году убили Караваева? Это тот же человек. Алиев прищурился, его зрачки сузились. Я не выдержал и отвел взгляд. - Караваева валили приезжие, профессионалы. Говорят, что спецы из Моссада. Так? - Не совсем. Один из телефонов Алиева начинает звонить. Взглядом он приказывает второму охраннику ответить. - Слушаю, - говорит тот. Второй телефон тоже разражается звоном. Дамир делает движение взять трубку, но Алиев раздраженно машет головой, хватает телефон сам. - Да! - рявкает он. - Занят! Что там, только быстро. Я смотрю на часы на руке Алиева. Тринадцать часов тринадцать минут. Оба телефона взрываются истошным, за гранью слышимости визгом. Охранник роняет трубку, хватается руками за голову. Между его пальцев сочится кровь. Аллиев, видимо потеряв сознание, кренится вперед, телефон со стуком падает на стол. Мягкость. Если дергать курок слишком резко, может произойти осечка. А на вторую попытку не будет времени. Обрез, вынутый из полости внутри моего ножного протеза, выплевывает триста грамм крупной дроби прямо в живот банкира. Секунду спустя моя левая рука втыкает палочку для еды в глаз привставшего Дамира. Мне не соврали, у VIP-кабинетов в этом ресторане действительно отличная звукоизоляция. Никто не рвется снаружи выяснять, что здесь за шум и стрельба. Я встаю из-за стола, отстегиваю фальшивый протез правой руки. Смаху бью им по голове уцелевшего охранника, который пытается навести на меня пистолет. Правой рукой, она провела последний час примотанной к телу и кажется немного чужой, поднимаю пистолет с пола. Стреляю в голову сначала второму охраннику, потом Дамиру. Огибаю стол и стою над Алиевым. Он уже не узнает меня, с хрипом выталкивая изо рта кровавые пузыри. Мой страх перед ним улетучивается. Так бывает всегда. Не ради денег, ради этого момента, когда ты стоишь вот так, смотришь сверху на человека, который мог разломать, растоптать тебя и даже не заметить - ради этого я берусь за самые сложные заказы. Я спускаю курок мягко, как положено. Потом достаю телефон и делаю три фотографии - охранников и хозяина. Отсылаю их на ящик электронной почты. Меньше чем через минуту приходит SMS о пополнении моего лицевого счета в люксембургском банке. Я даже не смотрю на цифры. Следует помнить, что в моем деле деньги не главное. (7 Comments |Comment on this)
Thursday, April 30th, 2009
2:38 am	Вечер мертвых поэтов У меня есть друзья. Один бывший боксер, который после очередного боя потерял способность двигать всем, кроме век, синдром "человека в клетке". И его жена, девочка-аутистка, слепая на оба глаза. Они пишут прекрасные стихи, разумеется. Сегодня мы устроили поэтический батл, результаты которого я буду выкладывать пару дней. Начну со стихов, которые они написали по мотивам моей ранетки "Оливка". Аутистка: Милая, слушай, твои сериалы Заноза в душе. Тишину бы послушать. Про поцелуи – Читай мануалы. И приготовь-ка мне суши На ужин. Мне теплоты не хватает до жути. Давай, дорогая, про музыку мира, А ты все пиздишь про какие-то Гуччи. Все лучше про звезды, про краски эфира... А может, ну на хуй. Туши лучше свет. Ебаться? Ну нахуй? Ну нет, так нет. Боксер Нам слова не нужны, мы общаемся жестами Мы свою тишину нежно холим и пестуем. Мы не то чтобы как-то, надоели друг другу Просто жизнь перестал быть яркой, упругой. Мы не рвем тишину, мы свернувшись клубочком По краям на диване в монитор пялим очи Нас не радует губ чужих влажная близость Изучаем новинки, что выпустил Blizzard Но в какой-то момент "налей" пишем в аську А потом молча пьем, без тостов и без страсти. Зеленая олива, что ж ты натворила. (1 Comment |Comment on this)
Monday, April 27th, 2009
1:55 am	Оружие Анкхама Вы знаете, что такое клинки Анкхама? Их куют в запретных пещерах дальнего фейма Анкхам, там, куда не долетают соленые брызги и крики чаек. Девять слепых кузнецов отдают свое мастерство одному клинку. Когда их молоты касаются стали первый раз, кожа кузнецов гладка и тела их ни разу не ведали женской ласки. Когда приходит время в последний раз закалить клинок в холоде подземных вод, виски кузнецов седы, а морщины рассекают их бритые лбы, как трещины скалы острова Анкхам. Девять раз по девять лет трудятся мастера над каждым клинком, потому не берет их клинки ни ржавчина, ни усталость железа, ни лихая ворожба. Нет равных этим клинкам ни на островах Осколков, ни в землях Акмеона. Нет им соперника, а значит нет и цены, потому клинки Анкхама не продаются за деньги. Вы знаете, что такое пистоли Анкхама? В заброшенных скитах острова, который не найдешь на картах, трудятся над ними мастера, в чьих глазницах, окаймленных серебром, сверкает лазоревый жемчуг. Их пальцы, покрытые синей вязью саллаховых рун, без устали вытачивают детали, соединяют их в безупречный механизм смерти. Раз в девять лет старший мастер сверяется с чертежом, вытканным из кварцевых нитей на каменной стене. Его безмолвный кивок разрешает продолжать работу. Стоит мастеру покачать головой, как заготовка опускается в раскаленное горнило, а его подручные покидают пещеру. Они поднимаются на печальную скалу о подножье которой бьется седая волна. Здесь им разрешено смыть позор, вскрыв себе яремную вену осколком камня. Сердце пистоля – ствол, выточенный из анкхамского гранита. Он легче металла и нет силы, способной разорвать его. Припасы к пистолю – синий порох, в который добавляют местные водоросли и пули, выточенные из лазоревого жемчуга. Говорят, что на каждую пулю заранее нанесено имя ее жертвы, потому что мастерам Анкхама ведомы все пути, земные и небесные. Молва зовет пистоли Анкхама оружием судьбы. На закате дня старейший из мастеров соединяет клинок и пистоль в единое целое и нарекает оружием тайным именем. Лишь тот, кто сумеет угадать его, будет владеть оружием по праву. В руках других оно обратится в мертвый груз. Вы знаете, кто такие стрелки Анкхама, известные также, как скитальцы феймов и островные пищальники? Вы, может быть, слышали сказания о них, полные лжи и противоречий. Возможно, вам случалось видеть кого-то из них, облаченных в долгополые плащи и широкие шляпы. И никогда вам не доводилось вступать с ними в бой, потому что вы живы, а те, чьи имена начертаны на жемчужных пулях, мертвы. На рассвете девять будущих стрелков ступают на запретную землю Анкхама, имея с собой лишь флягу с родниковой водой, немного синего пороха и единственную пулю. Восемь из них останутся здесь, под серым небом дальнего фейма и их души будут чайками кричать в небесах. Девятый потеряет в красных скалах свое имя и память, а обретет силу, знание и оружие. Здесь начнется его странствие. (1 Comment |Comment on this)
Saturday, April 25th, 2009
1:17 am	Вода Одиночество как вода. Иногда пьешь его взахлеб и все никак не можешь напиться. Бывает тонешь в нем, захлебываясь. И не крикнуть, не вздохнуть. (2 Comments |Comment on this)
Tuesday, April 21st, 2009
7:03 am	На конец зимы В доме тихо, в доме пусто Дышит холодом постель За окном седую косу Заплетет сестра-метель В небе месяц друг незваный На столе остывший чай Тихо проскрипит калитка Не грусти Прости Прощай (1 Comment |Comment on this)
Thursday, April 9th, 2009
3:54 pm	Ты первым узнаешь тайну о Хозяевах Черного Льда и Людях Сердечных Камней. Новый роман "Сердце Черного Льда" уже на прилавках. (52 Comments |Comment on this)
Wednesday, March 25th, 2009
3:52 pm	Совсем скоро ты узнаешь страшную тайну. О мире мертвого солнца. О его таинственных и жестоких обитателях – Хозяевах Черного Льда. О их сне, длившемся многие лета, и о том, как однажды Хозяева пробудились. Скоро ты окунешься в водоворот приключений – интриги, опасности, сражения на боевых машинах, ведомых силой пара. Ты узнаешь о тех, то носит в себе Сердечные Камни. Скоро восстанут Стражи Акмеона. Новый фэнтезийный роман «Сердце Черного Льда» практически готов к выходу в печать. Пока заглянуть за полог тайны можно в посвященном ему разделе. (12 Comments |Comment on this)
Tuesday, March 24th, 2009
4:31 am	Остановка Когда мне было пятнадцать мое сердце остановилось впервые. Оно стояло долгие две минуты и усталый врач, ожесточенно протирая очки полой халата, сказал "Время". Четыре часа тринадцать минут. У медсестры были волосы, как сухая солома, и облупленный красный лак на ногтях. За стеклянной стеной лежал парень с ожогами третьей степени и кричал, кричал всю ночь. "Ты видел что-нибудь там?". Нет, ничего. Когда мне исполнилось восемнадцать, сердце остановилось снова. У нее были волосы с седой прядью, а в зрачках заблудилось мое крохотное отражение. Она ходила легко, как ходят большие хищные кошки, скрывающие себя от тучных антилоп у водопоя. Я смотрел, как она режет хлеб, мягко пластая его большим блестящим ножом и время становилось смешным, зряшным, ненужным. Как песок в треснувшей колбе песочных часов. Все равно высыпется без остатка. "Ты это я". Нет, но тогда это не имело значения. Мое сердце остановилось в третий раз, когда северное холодное море застыло мертвым янтарем. Ветер превратился в мятую бумагу, а дюны в выцветшую фотографию. Я чувствовал, как сквозь чешую, разрывая меня изнутри прорастает треугольный плавник, а кожа моя становится месивом из крючковатых зубов. "Мы будем друзьями? Или будем работать вместе? Или то, и другое?". Нет. Мы будем вместе резать их спящих. Время. Четыре тридцать. Пульс ноль. (1 Comment |Comment on this)
Friday, February 13th, 2009
5:45 pm	Желая вылечить человечество от войны, нужно помнить, что война старше человечества. Читайте новый рассказ "Лекарство". (5 Comments |Comment on this)
Wednesday, February 11th, 2009
4:16 pm	Лекарство Готовил обновление для сайта и выбрал для онлайн-публикации рассказ "Лекарство". Ему скоро четыре года стукнет, надо же. Написал я его буквально за ночь, легко, вдохновенно. Как обычно бывает при подобных инвольтациях рассказ предвосхитил и личные, и мировые события. Я тогда еще не читал Доукинза с его биоересями, не спорил о них с друзьями, а в "Лекарстве" вовсю действуют доукинсовские частицы-выживатели ("Выживатель", память подсказывает, так назывался древний рассказ писателя Радия Радутного, вспомнилось слово). И чернокожий президент, в честь которого назван стелс-танк там мелькает, только в первой версии рассказа его зовут Ахад. В общем хороший рассказ, с удовольствием поделюсь им с моими читателями. ( Скоро на сайте ) (7 Comments |Comment on this)
Wednesday, December 10th, 2008
4:43 pm	В сборнике "Фэнтези-2009", недавно вышедшем из под рокочущих ротопринтов и стрекочущих оффсетов уважаемого издательства "Эксмо" можно найти мой рассказ "Кровь скитальца". Сборник же можно найти на Озоне (8 Comments |Comment on this)
Sunday, November 2nd, 2008
12:24 am	Память Можно забыться, но нельзя забыть. (3 Comments |Comment on this)
Friday, October 31st, 2008
4:53 am	Ангелы У ангелов нет лиц. Нет имен. Нет детородных органов. Нет жалости, страсти и милосердия. В нашем понимании у них нет души, потому что нет костных, мясных тел, которые наполняет легкостью душа. Не верьте иконам - у ангелов нет даже крыльев, и нимбы это выдумка египетских живописцев. У ангелов есть Закон, Воля и Исполнение. И быстрое время, не похожее на тот вязкий, предательский, желтый янтарь, в котором застыли мы, наши многоликие, одержимые страстями тела и души, скорчившиеся от жалости к самим себе. Они видели конец нашей вечности. И он оставил их равнодушным. (2 Comments |Comment on this)
Monday, September 15th, 2008
7:09 am	Семь нот У него были тонкие беспокойные пальцы музыканта и близорукие голубые глаза, измученные песком и солнцем. Ссутулив спину, обтянутую потрепанным френчем, он сидел на крутящейся табуретке за инструментом. Левая рука бездумно ласкала клавиши. Одни были желтые, как бивни слонов, умерщвленных рослыми туземными воинами и проданных смешливым белым людям в пробковых шлемах за бусы и ром. Другие черные, как кожа воинов, забитых в трюмы прикладами ружей и проданных плантаторам за мятые бумажки с портретом бородатого пьяницы. Мелодия, которую рождали эти клавиши, была простой и грустной. Он запивал ее разбавленным виски из стакана с отбитым краем. Двери салуна хлопнули, но он не обернулся. Может, это вернулся хозяин, а может ранний посетитель зашел промочить горло. Мелодия струилась, как слезы по лицу бродяги из дальних краев. В ней не было надежды, одна лишь тоска по навеки утраченному дому. Будто горсть холодных стеклянных шариков перебирал он семь нот, склонив набок острый птичий профиль. Он слышал по звуку шагов, что семеро вошли в салун. Шестеро ступали, звеня шпорами, ногой, привычной к стремени. Седьмой шел тихо, как ходят рыси и койоты и даже рассохшиеся доски пола не отзывались на его поступь. Шестеро сели полукругом, жалобно скрипнули колченогие стулья. Один положил ноги на стол, звякнула немытая посуда. Один, тот, что шагал как рысь, остался стоять. - Эй, тапер, - услышал он. - Кончай душу драть, не на похоронах. Трое засмеялись. Один хмыкнул, словно сомневался. - Сыграй нам "Рваную подвязку", - сказал другой, с нездешним гортанным говором. Он кивнул и пальцы его пустились в залихватский разбег. Чутко и нежно раздевали они девицу с лицом ангела и глазами старухи перед семью гостями, которые вели себя, как хозяева. Правая рука оставила на миг треснувший стакан, легла на клавиши и румянец расцвел на густо напудренных девичьих щеках. Вроде бы от стыда, а на самом деле от чахотки, ее последней возлюбленной. - Хорошо играешь, - сказал первый. - Лови. Блеснул серебряный кругляш, брошенный небрежным щелчком. Он неловко повел рукой, оборвал мелодию, и монета, конечно, упала на пол. Уже пятеро смеялись глядя, как полуслепой музыкант ищет ее под ногами в грязи. - Надел бы очки, - с фальшивой заботой сказал один из гостей. - Вон же они у тебя лежат, рядом со стаканом. Он выпрямился, бережно пряча доллар в карман. Улыбнулся смущенно, и они услышали его голос, негромкий и хриплый: - Очки нужны, чтобы играть по нотам. А я помню все мои мелодии наизусть. - Твои мелодии? - наклонил голову первый. - Это ты, что ли придумал "Рваную подвязку", тапер? Он улыбнулся опять и не ответил, да и никто не ждал, похоже, его ответа. Первый, главный спросил о другом: - Знаешь нас, музыкант? - Нет. - И правда, откуда тебе. Ты ж родился, небось, в этой дыре. - И помрешь здесь же, - со значением сказал тот, что хмыкал в ответ на шутку о похоронах. Был он высок и болезненно худ. Одет, как одеваются могильщики - в черное долгополое пальто и цилиндр. Глаза его были подведены углем и им же он красил в черный цвет губы. К цепочке карманных часов у него крепилось украшение из фаланг пальцев, он перебирал их в минуты задумчивости. - Не каркай, Грим, - сказал главный. - Напугаешь еще музыканта, не сыграет больше нам веселых песенок. В здешней местности народ суеверный. Он хохотнул, на этот раз в одиночестве и сразу оборвал смех, наклонился вперед. - Суеверный, иначе бы не придумал сказку про Самарянина, верно я говорю, музыкант? - Не слышал такую. - Смотри ты какой. Может ты глухой, как тот тапер из Марборо? Не слышал про Самарянина, не знаешь про парней Фарго. - Парни Фарго, - задумчиво кивнул тапер. - О них много говорят. - И что же говорят? - заинтересовался главный. - Говорят, что они наводят страх на почтовиков и курьеров по всему побережью. Что вознаграждение за их головы пришлось везти целым составом, который они же и ограбили. Что шерифы при встрече с ними прячут свои звезды, потому что иначе парни Фарго вырезают их у шерифов на спинах. - На лбу, - поправил тапера главный. - Уж я то знаю, музыкант. Я Фарго. И теперь мы не режем свиней, а раскаляем их железки и оставляем им тавро. Так веселее и меньше пачкаешь руки. Я Фарго, а это мои ребята. Грима я уже считай, что представил. Он хороший малый, но имеет одну слабость - зарывать людей заживо. Тот, что ноги взгромоздил на стол - Рикс, славится тем, что стреляет без рук. Бруно и Бранч - близнецы, кладут всегда две пули в одно место и спят только по очереди. Таскел, который заказал тебе "Подвязку" сам не здешний. Я спас его от виселицы. Беднягу хотели повесить за то, что сжег пастора. - Сучий потрох назвал меня язычником, - под общий хохот объяснил Таскел - грузный малый с заплетенной в косички рыжей бородой. На поясе у него висели бутылки с торчащими из горлышек тряпицами, а багровые, обожженные руки играли со старинным огнивом. - А это, - Фарго показал большим пальцем за спину. - Это Портняга. Мы зовем его так, потому что он сшил себе мокасины из скальпов. В них он не оставляет следов, его даже собаки не чуют. Полезный малый, хоть по-человечески знает всего два слова "Отдай" и "Убью". Портняга, рослый краснокожий, опиравшийся на ружье, довольно оскалил подпиленные до звериной остроты зубы. - Я рассказываю это не потому что мне так захотелось с тобой поболтать, - объяснил Фарго. - Видишь ли, до меня дошли слухи, что на побережье объявился стрелок. Его все зовут Самарянин, но не потому что он помогает бедным, а в честь старой истории про парня, которому смерть назначила свидание. Дескать, он тот, кто водит людей вроде нас с ней на встречу. Красивая сказка, как считаешь? Пальцы тапера коснулись черных клавиш, бросили семь плачущих нот на затоптанный пол. - Мне смерть назначила свидание, - тихо проговорил он. - На той забытой баррикаде. И может, взяв меня за руку, проводит в землю роковую. - Да-да, бла-бла, верно ухватываешь. Так вот, я, Фарго, хочу донести до всех, кто болтает про Самарянина - это я запрягаю смерть и она хрипит у меня под седлом. И кто считает иначе, с того Портняга снимет скальп, Таскел поджарит, а Грим зароет окровавленным и орущим. Как мы уже поступили с шерифом этого городка, который хотел помешать нам повеселиться. Фарго небрежно, как до того доллар, бросил в тапера серебряную звезду. На этот раз рука музыканта взметнулась легко и точно, тонкие пальцы поймали знак закона, огладили почерневшие от жара буквы имени. - Гляди-ка, - хором удивились близнецы Бруно и Бранч. - Наловчился. - Он был хороший человек, шериф Джинкс, - сказал тапер. - У него остались жена и дочь. - Мы о них позаботимся, - оскалился Фарго. - Сегодня же вечером, верно я говорю, ребята? Раздался гогот. - А что до тебя музыкант, то, я смотрю, ты вполне управляешься одной рукой. На второй Портняга отрежет тебе пальцы, за то, что ты не встал, когда мы вошли. Потом ты будешь играть для нас, пока нам не надоест и Таскел не спалит этот гадюшник. А потом ты отправишься пешком по восточной дороге и каждому встречному будешь показывать свою искалеченную руку и говорить, что Фарго не нравится сказка про Самарянина. Запомнил, тапер? По глазам вижу, что нет. Давай, займись им, Портняга. Снова оскалившись, краснокожий шагнул вперед. В его руке появился нож с костяной ручкой. Безучастный музыкант отвернулся, взял очки и осторожно водрузил их на нос. Его правая рука осторожно, ласково легла на клавиши. Шесть нот будто сорвались со скалистого уступа, кувырком полетели вниз. Шесть раз выстрелил длинноствольный кольт в левой руке музыканта. Осел кулем на пол Портняга, вывернув ноги в кожаных мокасинах. Повалились друг на друга близнецы Бранч и Бруно. Рухнул, опрокидывая стул, Рикс и отлетели в сторону обрезы, хитро прикрученные им к лодыжкам заброшенных на стол ног. Клубком огня заметался и вылетел на улицу Таскел, пуля разбила и подожгла бутыль у него на поясе. Грим снял цилиндр, открывая лысую бледную голову, потрогал дымящееся отверстие посреди лба и медленно опустился на корточки у стены. Две слезы прочертили черные угольные дорожки на его мертвом лице. Фарго, приоткрыв рот, смотрел в отверстие ствола. Его рука осторожно расстегивала кобуру на бедре. - Стало быть, стало быть, - бормотал он. - Ты. Это ты. Но тебе не обскакать старого наездника, Самарянин. В твоем кольте всего шесть пуль. Седьмая нота прозвучала одновременно с седьмым выстрелом. Движением кисти Самарянин откинул барабан, глянул на семь серебряных капсулей. Его кольт был снова полон. Как и стакан, из которого он сделал неторопливый глоток, не убавивший уровень жидкости ни на волосок. Значит, работа еще не закончена. Не все мелодии сыграны, не все песни спеты. Самарянин снял очки и положил их рядом со стаканом. Рядом лег кольт. Перед тем, как опустить пальцы музыканта и стрелка на клавиши он провел ими по надписи, выгравированной на стволе. "Свои оставьте упования. Вам смерть назначила свидание". (8 Comments |Comment on this)
Thursday, September 4th, 2008
7:13 am	Вопрос на годы Где проходит граница между творчеством для себя и творчеством для всех (других) и есть ли я по обе стороны этой границы (20 Comments |Comment on this)
12:26 am	Хорошие новости Первый том романа "Сердце Черного Льда" будет издавать издательство "Эксмо" в серии "Русская фантастика". В продаже зимой. Тогда же будет завершена работа над вторым томом. Рассказ "Кровь скитальца" будет выпущен тем же уважаемым издательством в серии "Фэнтези 2009". (4 Comments |Comment on this)
Friday, August 22nd, 2008
5:51 am	Кальян Когда отступает дневной жар и на небосводе проступают знаками тайны Ас, Кесиль и Хима я возлагаю мою бритую голову на расшитую наложницами подушку. Под сенью персикового дерева в моем саду я раскуриваю вечерний кальян. Когда мне исполнилось девять, я посвящал этот час чтению сур и карт звездного неба. Я узнавал тайные имена аль-малаика, исторгающих души из тел железными крючьями и предстоящих небесному престолу. Мне открывались тропы, которыми они следуют меж созвездий. Засыпая, я грезил небесными странниками, с чьих крыльев на меня смотрели тысячи глаз, подведенных сурьмой. Только так можно не ослепнуть от блеска клинков пророка, отделяющих истину от лжи и веру от заблуждения. Когда мне исполнилось четырнадцать, в час заката я объезжал седогривых жеребцов. Их доставляли из земель, где вместо одного пророка почитают дюжину, а на запретных изображениях аль-малаика рисуют четыре лишних крыла. Расседлывая жеребца, я думал о бесстыдных одеждах женщин тех краев. Об их мужчинах, которые так трусливы, что отправляются в бой, закованными в железо с ног до головы. Об их мудрецах, которые рассматривают небеса сквозь стекла, не ведая, что истина являет себя человеку тремя способами - в танце дервиша, в дыму хаша и в объятиях женщины, знающей имя, которым нарекли тебя при рождении. Все остальные пути ложны и ведут к заблуждениям, неверному толкованию сур и застою дурной желчи. В восемнадцать я объезжал не жеребцов, но чернооких кобылиц, не разбирая между замужними и незамужними, живущими в городе и пустыне, покрывающими запястья знаками и купающими волосы в верблюжьем молоке. Я спешил познать каждую из них и, познав, тут же бросал ради следующей. Ночью мой дом полнился жаркими стонами, а днем я читал вслух мои неуклюжие рубаи, воспевающие перси и лягвии, трепетное дыхания и румянец, предваряющий исполненную страсть. Я был полон любовью и я был вечен. Я не знал, чем пахнет песок, напитанный кровью так, что цвет его навсегда становится красным. В двадцать один я узнал смерть. Легкоперую свистящую смерть, живущую на наконечниках стрел, схожих формой с древесным листом. Быструю гибкую смерть, скользящую меж ребер на раздвоенном змеином языке копья. Смерть, падающую с небес на изгибе сабли. Напитанную трупным ядом смерть, укрытую в рукаве хашишина. Долгую смерть от вспоротого живота и личинок, заводящихся в кишках. Смерть, отдыхающую на дне отравленного колодца, в ожидании детского лица, которое склонится над ней и протянет глиняную плошку. Смерть подстерегала меня в тени оазисов, в шатрах друзей и в собственном доме. Она назначила мне встречу в Самаре и я сравнял Самару с землей. Она следовала за мной по пятам, пока ее не стали путать с моей тенью. В то время я выбирал для поединков с врагами закатный час и поворачивался спиной к солнцу. Моя тень - длинная, уродливая, нечеловеческая - вселяла в их сердца трепет, который я изгонял оттуда сталью. Вместе с жизнью. Так мы стали дружны с моей тенью, с верной подругой смертью. Подобно заморскому толкователю сур я назвал ее своей сестрой. Когда мне исполнилось тридцать, я узнал равнодушие. Меня ничто не заботило больше, и в час заката я придавался безделью и созерцанию листвы персикового дерева. Мои сабли, которые я назвал в честь клинков пророка и носил прикованными серебряными цепочками к запястьям, ржавели теперь, прибитые к стене. Вино на дне кувшина обратилось в уксус, наложницы оставили меня для запретных трибадийских утех и, понурив голову, переступал у стойла жеребец, купленный у пустынных конокрадов за звон монет и посвист стали. В поисках ускользающего смысла я прибег к наставлениям дервишей и трубке, наполненной хашем. Все это, чтобы узнать - истина, открытая дервишам зыбка, как узор муравьиных троп, а в дыму хаша переживают смерть миры, в которых я не был рожден, а значит не найду там ответа на свои вопросы. Перебрав все доступные мне способы вернуть сладость плоду жизни, я пустился на поиски женщины, которая знала имя, данное мне при рождении. Десять лет спустя, когда пыль тысячи дорог окрасила мою бороду и волосы в цвет горных вершин, а спина согнулась от усталости, я встретил ее. На закате она окликнула меня у колодца давно забытым именем и протянула мне глиняную плошку с водой. - Пей быстрее, - сказала она. - На дне трещина и вода уходит. Я сделал первый глоток и увидел себя, лежащим в тени персикового дерева. Лицо мое было брезгливым и скучающим одновременно. Передо мной склонялись наложницы и лежали изысканные яства, а я лишь зевал, не заботясь прикрывать рот рукой. Я мог бы повелевать народами и стяжать величайшие в мире богатства, я мог стать новыми пророком и напоить пустыню водой - но я провел это время, не беспокоясь ни о славе, ни о продолжении рода. Клянусь звездой, взошедшей над моей колыбелью, в персиковом дереве было больше смысла, чем во мне в то время. - Не кори себя, - сказала она. - Годами ты смотрелся лишь в себя, как в зеркало и устал отражать то, что видел. Ты нашел в себе силы подняться и отправиться на поиски, а не сгинул между корней. Гордись. Я промолчал и снова отпил воды. Вода была соленой, как кровь, а в плошке я увидел лица врагов, сраженных мной. Их было много, куда больше, чем я мог вспомнить. Я почувствовал боль и увидел, как вспухли шрамы на моих запястьях - там я носил браслеты, к которым цепочками крепились сабли. - Неужели тогда я жил, чтобы убивать? - спросил я. Она пожала плечами. - Ты убивал, чтобы не убили тебя. Ты укротил смерть в конце концов и сделал ее своей слугой. Может ли воин желать большего? Тебе не о чем жалеть. Я сделал третий, последний глоток, ибо чаша опустела. Женские стоны зазвучали в моих ушах, кровь вспыхнула в жилах земляным огнем, которым сжигают боевые корабли. Я помнил, как рождается, расцветает и угасает страсть. Как увлечь женщину собой, как заставить ее забыть дом, мужа и запреты пророка. Вспомнил три вида даров, которыми следует склонять женщину к близости - дары запаха, дары прикосновения и дары откровенности. Я вспомнил так много, но не мог вспомнить ни имен, ни лиц женщин, которых любил и которые любили меня. Я посмотрел на нее в поисках утешения, и она улыбнулась светло и нежно, и голос ее был звонок: - Да, все было зря. Ты смотришь на меня и понимаешь, что те закатные часы мимолетной похоти и ее осуществления минули, не оставив ничего. И раз чаша опустела, я скажу тебе главное, то, ради чего я ждала тебя здесь. Ты пустился на поиски меня слишком поздно. Когда тебе было восемнадцать, меня затмевали красавицы с браслетами на щиколотках и запястьях. Когда ты стал старше, ты не слышал мой зов за звоном кровавой стали. А в тридцать тебе было плевать на меня и так продолжалось три долгих года. Она приблизила свое лицо к моему и я ощутил ее запах, знакомый едва ли не с утробы - запах корицы. - Ты опоздал. Я не раскрою тебе свои объятия, ведь ты стал стар и уродлив, а я все так же молода. Я забуду имя, данное тебе при рождении, ради прозвищ молодых жеребцов, которые будут ласкать меня вместо тебя. Я исчезну, а ты потратишь бесценное время своей ускользающей жизни на поиски. И в конце ты без сил, без желаний, без радости будешь лежать под кроной бесплодного дерева. В дыму кальяна ты будешь пытаться отыскать все, что забыто, но даже истинного имени своего не сможешь вспомнить. А когда уголь в кальяне угаснет, я явлюсь тебе на одно короткое мгновение, чтобы наполнить твое немощное сердце тоской и болью. Поверь мне, так будет. Я видела будущее в глиняной чаше, открывшей тебе образы прошлого. - Мне стоило бы винить себя, - сказал я, не отрывая взгляд от треснувшего дна чаши. - Мне стоило бы проклинать себя, но я не могу, - продолжал я и шрамы на моих руках сочились кровью. - Мне не дано узнать истину в твоих объятиях, но дано понять, что мы едины и в то же время навсегда разделены. Как Алеф и Йод. Как глиняное тело и душа, сотканная из небесной легкости. Как я и моя сестра-тень. Так я говорил, а тень, берущая начало у моих ног, но не отбрасываемая мной вставала за ее левым плечом. И мне чудилась, что безликая моя спутница усмехается. Когда посаженное мной персиковое дерево перестало плодоносить, а число его годовых колец сравнялось с числом тайных сур северных толкователей пророка, я стал приходить к нему на закате и курить кальян. В моем теле не осталось сил и желаний, а радость покинула его навсегда в тот вечерний час у колодца. Многое стало по ее словам, многое, но не все. Осколком глиняной чашки, острым, как нож, обрезающий пуповину, я вырезал свое истинное имя у себя на груди. За долгие годы оно превратилось в едва заметный узор белых шрамов, но я все еще помню его. Как и то, что я так и не смог обратно сложить осколки глиняной плошки, как не пытался. Когда уголь в моем кальяне гаснет, я жду короткое, томительное мгновение. Мое сердце наполняется горькой тяжестью и я напрасно вглядываюсь в темноту сада. Никто не идет ко мне. Лишь где-то за оградой перекликаются чужие детские голоса. Я откидываюсь на подушку и сквозь пожелтевшую крону смотрю в небо. Где-то там спешит по звездной тропе аль-малаика, чьи крючья исторгнут душу из моего усталого тела. Как только это случится, я полечу к колодцу, где состоялся мой с ней последний разговор. Я взгляну в ее лицо, все еще хранящее удивление и испуг под толщей воды. Присяду на край, передохнуть перед дорогой. Улыбнувшись ей на прощание, я распахну тысячеглазые крылья и взмою в вечерние небеса. (2 Comments |Comment on this)
Friday, July 25th, 2008
4:35 am	Наступает момент Наступает момент и вам нечего сказать друг другу. И вы знакомы так давно, что секс уже не альтернатива затянувшемуся молчанию. Наступает момент и вы посмотрели все сериалы. Доктора Хауза. Лост. Сопранос. И даже поцелуи это рутина. Наступает момент, когда ты не ушами, наверное желчным протоком слышишь, как рвется пленка. И тогда ты говоришь. Милая. Или ты просто говоришь. Послушай. Или ты не говоришь, а протягиваешь ей кусочек тишины. Той, что наступает, когда стихает вся музыка мира. Она не умеет слушать, но пытается. До той самой секунды, когда твои зрачки - пустые, огромные, равнодушные - до дна выпивают ее сжавшуюся душу. Ты закусываешь зеленой оливкой. (4 Comments |Comment on this)