Леонид Алехин (nagual) wrote,
Леонид Алехин
nagual

Однажды в пустыне

Их было четверо.



Правильней сказать, их осталось четверо. Их было втрое больше, когда они прибыли в Багдад и вдвое во время последней стоянки. Но под холодными звездами пустыни все решалось быстро и к месту они дошли вчетвером. Если не считать старика-проводника, но он не имел отношения к предстоящему делу.

- Что это было? – спросила Куница у Доктора. – Ну, ночью.

Она была тонкой, черноволосой и проворной, как зверек. Ее не портил даже шрам от арабского штыка на левой щеке. Она нравилась Малышу и Русскому. Малыш умер ночью в своей блевотине, в двух шагах от костра, а Русский не показывал свои чувства. Она тоже его не замечала.

Доктор отодвинул платок, прикрывавший изрядно заросшую челюсть. Сплюнул, утерся тыльной стороной ладони. Слюна у него была красной, Доктор жевал глину, как местные. Он столько лет прожил здесь, что его было трудно отличить от бедуина.

- Стрихнин, - сказал он. – Старый добрый стрихнин.

Куница резко, не по-женски выругалась. Воспоминание о том, как она передавала Малышу тарелку, было неприятным, более неприятным, чем зрелище его смерти. Она утешила себя мыслью, что на его месте могла быть и она.

- Чего мы ждем? - спросил Капитан, молчавший до сих пор.

Он редко говорил и в основном по делу. Это и карта, вытатуированная на куске человеческой кожи, сделали его лидером отряда.

Доктор перевел вопрос для проводника. Тот ответил на своем языке, показал пальцем на солнце.

- Ждем заката, понятно, - сказала Куница.

Капитан посмотрел на командирские часы, подкрутил одну из головок. Бросил рюкзак в тени скалы, опустился на него, поставив М-16 между коленей. Снял кепи, провел ладонью по лысеющей голове.

- Привал три часа, - объявил он.

Темнело быстро. Когда солнце опустилось за горизонт, все поднялись на ноги, посмотрели на проводника. Тот сидел, уронив голову в сером платке, и чертил на песке круги концом палки. Когда Доктор подошел к нему, он произнес несколько слов и замолчал, не делая попытки встать.

- Что он говорит? – спросил Капитан.

Доктор помедлил перед ответом. Он, может быть, хотел промолчать, как хотел прошлой ночью, когда проводник сказал, что запасов воды для перехода хватит только на четверых. Но и вчера, и сегодня, у него не было уверенности, что остальные не понимают языка бедуинов.

- Он говорит, что для того, чтобы открыть дверь, нужна кровь.

Как и прошлой ночью была секунда промедления, обмен взглядами, пальцы на спусковых крючках. Потом Капитан, который за пятнадцать лет миротворческих операций, привык решать и действовать быстро, подошел к проводнику со спины, рывком задрал ему голову и перерезал горло. Вытер матово-черный зазубренный нож SAS о бедуинский халат.

- Дальше бы он с нами все равно не пошел, - объяснил он. – О какой двери говорил долбанный чурка?

- За твоей спиной, - сказал Русский.

Английские слова давались ему с трудом.

Дверь и правда была в скале. Удивительно, как они не заметили ее днем, когда осмотрели скалу буквально сантиметр за сантиметром. Выкрашенная серой краской дверь бункера с колесными замком и полустертыми надписями на арабском. Не требовалась помощь Доктора, чтобы определить их характер.

- Вход воспрещен, да? – спросил Капитан, постукивая по двери кулаком. – Хорошая сталь, как на подлодке. Мы из такого же убежища Саддама выковыривали. Настоящего, не двойника, которого повесили.

- Здесь другое написано, - Доктор вел по буквам вязи подствольным фонариком. – Это суры из Корана. Именем царя царей Сулеймана запрещают малаика аль джаханнам покидать это место.

- Что еще за малика?

- Малаика. В дословном переводе «ангелы ада». Нечистая сила. На Западе их называют джинны.

- Вот херня, - Капитан пнул дверь ногой. – Лучше бы написали, как эту штуку открывать. Всего пластита, что у Русского с собой не хватит.

- Может, попробуешь повернуть замок? – предложила Куница.

Капитан удивленно посмотрел на нее, потом проверил, нет ли подведенных к колесу замка проводов. Взялся за него двумя руками и с натугой провернул. Потянул дверь на себя.

С лязгом стальная плита отошла. Из черного проема потянуло затхлостью.

- Нормально, - сказал Русский по-русски. Капитан на него покосился.

- Доктор, пушку с предохранителя и вперед. Я за вами. Куница замыкающая. Русский охраняет проход. Углубляемся на десять метров, ставим переносную антенну, включаем рации. Связь каждые три минуты.

Доктор, щелкнул затвором «Узи», шагнул к двери. Фонарик выхватил каменные стены с надписями, повторяющими запрет на двери, и погашенными лампами, расширяющий проход.

Дальше все произошло очень быстро. Всех обманула штурмовая винтовка Капитана, которая так и висела у него на плече стволом вниз.

Рукояткой ножа, испачканного в крови проводника, он ударил Куницу в висок. Ее обмякшее тело еще падало, а Капитан выхватил из кобуры «дезерт игл» и выстрелил в затылок Доктору. Перевел ствол на Русского.

- Бросай «калашников». Ну!

Русский не стал бросать, присел, опустил АКС на песок. Остался сидеть на корточках, держа руки поднятыми на уровень плеч.

Капитан достал спутниковый телефон, включил, что-то сказал неразборчиво. Повесил работающий телефон на пояс.

- Мои ребята будут здесь через пятнадцать минут. Кавалерия.

- Работаешь на правительство? – спросил Русский.

- Конечно, - ухмыльнулся Капитан. – Там все бабки. И там уважение. Уважение, понимаешь?

Он негритянским жестом стукнул себя по груди.

- Почему не стреляешь?

- Успеется, - Капитан качнул в сторону мертвого Доктора стволом. – Этот уже не нужен, да и руки его чесались пришить со вчерашней ночи. Хладнокровный падонок, нацики они все такие. Смотрел, как его отраву жрут и бровью не повел. Всех мог там завалить, побоялся, что один не дойдет.

Капитан схаркнул на песок.

- Так вот. Чика. С ней тоже разговор был бы короткий, но у меня, честно сказать, на нее еще с Багдада стоит. Пока не солью, не успокоюсь. И ребятам будет приятно. Ты. Жизни тебе не обещаю, сам понимаешь. Но умереть можешь спокойно, одним куском, с пулей в затылке. Если будешь делать, что скажу. Иначе порежем на тряпки и оставим на солнце. Дело?

- Что нужно?

- А ты не дурак, хотя морда тупая, Русский. Ты же сапер, так? Чечня, Грузия, Крым. В убежище могут быть мины. Не охота наших гробить, пойдешь первым. Если не подорвешься, обещаю лично – сам пущу тебе пулю. Будет не больно. Дело?

Вдалеке послышался шум вертолетных моторов. Кавалерия. Шли низко над пустыней, с выключенными бортовыми огнями. Русский на слух определил три вертушки. Наверняка полная загрузка, двадцать четыре человека.

Капитан зажег сигнальную шашку, бросил ее в сторону. Зеленый огонь придал всему происходящему оттенок дурного сна, угловатые страшные тени заплясали на скале.

- Ты не ответил, Русский, - сказал он, многозначительно покачивая стволом.

В лицо ему полетел холодный песок, собранный двумя горстями. Русский врезался в Капитана, выбил пистолет и сорвал с него винтовку. Они перекатились по песку, обмениваясь ударами, вскочили на ноги. У Капитана остался нож английского спецназа, у Русского штык от «калашникова» с рукояткой, замотанной синей изолентой.

- Сукин сын! - прохрипел Капитан, выбрасывая руку с ножом вперед.

Ножевой бой не похож на кино. Они просто били друг друга, стараясь задеть как можно больше жизненно важных мест и артерий, кое-как заблокировать удары противника. В какой-то момент ножи встретились, и хваленая британская сталь расщепилась до рукоятки. Дзинь!

Капитан метнул рукоять с торчащим осколком в лицо Русскому, рассек скулу до кости. И бросился бежать в пустыню, навстречу вертолетам.

Русский, прихрамывая и зажимая рукой раненный бок, сделал два шага в сторону, подобрал винтовку Капитана. М-16 с прицелом для ночной стрельбы. Стоя на колене, выстрелил два раза.

Дальше действовать предстояло быстро. Он приволок тело Капитана к двери, прислонил спиной к скале. Со стороны не было видно рваной раны под горлом, где прошла первая пуля. Вторая застряла где-то в пояснице.

Русский положил винтовку с вынутым магазином Капитану на колени. Со стороны казалось, что боец отдыхает. Под куртку Капитана Русский спрятал осколочную мину с контактным взрывателем. Еще по одной мине под тело Доктора перед дверью и под тело проводника. Ручную гранату с вынутым запалом на куске липкой ленты под колесо замка.

Последнюю мину с таймером, выставленным на двенадцать минут, минут на пять больше подлетного времени вертолетов, Русский прикопал под сигнальной свечой. Возле нее он зарыл весь свой запас взрывчатки. Хватит, чтобы поднять в воздух целый полк.

Закончив с приготовлениями, он поднял и оттряхнул от песка АКС, повесил на плечо. Взял подмышки и потащил в убежище валявшуюся в отключке Куницу. Все ее левая половина лица превратилась в сплошной синяк.
Точно не обошлось без сотрясения.

Перетащив Куницу через порог, Русский осторожно, чтобы не потревожить гранату закрыл дверь. На стене обнаружились два рубильника. Один заблокировал дверь изнутри стальными стержнями в руку толщиной. Второй включил тусклый свет и вентиляцию.

- Ну, милая, - сказал Русский, удивляясь, как чуждо звучит здесь звук его голоса. – Пойдем что ли?

И он потянул Куницу вглубь тоннеля.


Убежище оказалось совсем небольшим. Туннель, лифтовая шахта и зал на глубине тридцати-сорока метров. Никаких мин, падающих на голову бетонных блоков и бородатых террористов. Тишина, желтушный свет и шорох. Как будто миллион песчинок пересыпаются из одной ладони в другую.

Когда Русский с Куницей на плече вошел в зал, сверху донесся приглушенный грохот. Пол подпрыгнул и свет моргнул. В остальном больше ничего не напомнило о незадачливых коллегах Капитана.

Русский сгрузил Куницу на пол, подложив ей под голову рюкзак. Проверил у нее пульс, после занялся своими ранениями. В первую очередь теми, что все еще кровоточили. Взведенный и установленный на стрельбу одиночными автомат лежал под рукой, но похоже они были здесь одни.

Закончив с первой помощью, он, наконец, огляделся. Место было похоже на пульт управления шахтой баллистических ракет, только место для оператора было всего одно. Сам управляющий комплекс напоминал ПУ "Тополь», собранную гастарбайтерами по перевернутым чертежам. И если судить по количеству портов для пусковых ключей, отсюда можно было запустить не меньше полусотни межконтинентальных боеголовок.

Русский цокнул языком

- Не там вы искали, Капитан, - сказал он.

Была одна странность. Пульт, экраны, кресло оператора – все выглядело невероятно древним. Непонятно, как сухой кондиционированный воздух убежища мог так состарить металл. И надписи на приборах, не русский, не английский, не китайский и даже не арабский. Изломанные символы, от долго взгляда на которые, начинали болеть глаза.

А посреди пульта стояла глиняная бутыль с горлышком залитым воском. Ее поставили сюда не просто так, было специально предусмотренное углубление. Русский осторожно взял бутыль, потряс. Внутри что-то пересыпалось с сухим звуком. «Сибирская язва», - усмехнулся он.

На печати были оттиснуты все те же неприятные символы и скошенная шестиконечная звезда. Хмыкнув, Русский ковырнул окаменевший воск острием штыка и без затей отбил горлышко лезвием. Перевернул бутылку. На пол высыпалось немного белого пепла, перемешанного с песком и все.

- И все? – спросил он. – Все ради этого?

- Ты ожидал большего? – раздался голос за его спиной.

Чего он не ожидал, так это такой прыти от себя самого. Развернулся, вскинул АКС. Голос был мужской и говорил он по-русски.

Ствол «калашникова» смотрел в испачканную кровью бороду старого проводника. Русский осторожно попятился. Тот, не смущаясь видом автомата и собственной перерезанной глоткой, опустился на колени, растер между пальцами содержимое бутылки.

- Песок, по которому ступал пророк. Пепел из костей двенадцати праведников. Немного, но вместе с печатью царя царей, да пребудет его имя в забвении, достаточно.

Когда он говорил, шорох, преследовавший Русского с первого момента в убежище, становился громче. И где-то вдали слышались заунывные стенания ветра.

- Ты дал мне свободу, - сказал мертвец, не вставая с колен, – И хотя превыше всего, сын Адама, я желаю содрать с тебя кожу, отделить твою плоть от костей, а из костей выпить мозг, я должен исполнить три твоих желания. Но сначала ты должен знать следующее: даже у моих возможностей есть предел, лишь власть Творца, которого чтут и подобные мне, не имеет границ. Мне не дано оживлять мертвых, менять судьбу живых и опровергать слова праведников. Все остальное возможно. И еще по условиям договора, связывающего меня с моим освободителем, я не могу причинить тебе вред, влиять на твою волю и напрямую лгать тебе.

Мертвец посмотрел на Русского глазами, похожими на вареные яйца, и повторил:
- Все остальное возможно. Повелевай.

Русский опустился в кресло, не отводя от мертвеца ствол автомата. Покосился на лежавшую неподвижно Куницу. Хмыкнул.

- Значит, врать не можешь? Что будет, если я в тебя выстрелю?

Мертвец оскалился. Зубы у него были не гнилушками, испорченными красной глиной, а белоснежными резцами хищника. Их было много, много больше, чем помещается во рту человека.

- Ты напрасно потратишь пулю. И разозлишь меня еще больше, сын Адама.

- Понятно, - Русский покачал ногой в армейском ботинке. – А что будет, когда ты исполнишь все три моих желания? Небось, сдерешь с меня кожу и как там дальше?

Страшная улыбка мертвеца погасла.

- Увы, я буду лишен даже этого малого удовольствия. Договор предусматривает мое возвращение в огненную бездну с исполнением последнего желания. Но там, - улыбка вернулась, - там я буду ждать тебя вечность.

- Ясно. Тогда вот мое первое желание, для проверки. Видишь, девочка лежит, ей наверху досталось. Вылечи ее.

- Слушаю и повинуюсь.

Одежда на мертвеце затрещала и изменила цвет на армейское хаки. Он вырос, раздался в плечах. На месте проводника стоял Малыш с посиневшим и раздувшимся лицом. Точно так он выглядел, когда Капитан столкнул его сапогом в яму, вылил сверху канистру бензина и поджог вместе с остальными.

Малыш подошел к Кунице, присел на корточки. Погладил по разбитому лицу. Под его пальцами чудовищный синяк сошел, оставив розовую кожу. Рука двигалась дальше по телу, и дыхание Куницу становилось ровнее, пока не стало понятно, что она просто спит.

- Сотрясение височной и лобных долей. Кровоизлияние в мозг. Свежий перелом ребер, - сказал Малыш-мертвец. – Застарелая язва. Разрыв мениска. Плохо сросшиеся после пулевого ранения мышцы левой руки. Злокачественное образование в левой груди, которое убило бы ее через год.

Взяв Куницу за подбородок, джинн повернул ее голову налево.

- Я не смогу избавить ее от мигреней, потому что они начертаны для нее в книге судьбы. Но я могу избавить ее от этого шрама. Сделать?

- Хочешь развести меня на еще одно желание? – Русский усмехнулся, глядя, как Малыша покорежило. – Он ее не портит. Я бы сказал, делает особенной. Оставь.

Малыш поднялся на ноги и внезапно оказался рядом. От него пахло рвотой, гниением и еще чем-то не имеющим названия. Не человеческим, очень неприятным.

- В моем мире нет времени, - прошипел он. – Но каждое мгновение здесь, в этих разлагающихся телах напоминает мне о столетиях внутри моей тюрьмы. Поторопись со своими желаниями, сын Адама.

- Эй, эй, - Русский пихнул мертвеца в живот столом АКСа. – Давай, отойди-ка. Терпел столетия, можешь потерпеть еще. Дай-ка подумать. Мертвых, говоришь, оживлять не можешь? Значит, Митька, земля тебе пухом, и родители, - он прервался, сглотнул. – А…

- Ее я тебе не смогу вернуть, - джинну доставляло удовольствие произносить безжалостные слова. – Ваша судьба не позволит вам быть вместе. Но я могу стереть саму память о ней и она никогда не придет к тебе в твоих снах, ты не узнаешь ее на улице и ни сравнишь ее ни с одной из женщин. Как тебе такое, сын Адама?

- Как-то не очень. Со своими снами и бабами я как-нибудь сам решу, - Русский подумал еще. – Слушай, какой-то ты негодный джинн. Мертвых не оживляешь, судьбу изменить не можешь. Чего тебя вообще здесь держали?
Глаза мертвеца вспыхнули, в распухшем горле клекотала ярость.

- В былые времена, - выдавил он. – Я разрушал города, столь великие, что их имена повторяли чаще, чем имя пророка. Я строил дворцы, великолепием, затмевающие небесные чертоги. Я и сейчас…

Малыш-джинн рванул бушлат на груди, снял через голову связку ключей. Взмахнул рукой, и ключи разлетелись, сами собой стали в пусковые порты.

- Одно твое слово и я разрушу весь мир. И по другому твоему слову подниму его из пепла, чтобы ты, подобно Адаму, положил в нем начало новой жизни, - джинн указал рукой за плечо, на спящую Куницу. – Повелевай!

Его голос дробился и множился и Русский начал подозревать, что древний дух немного нарушает пункт договора, тот, что касался воздействия на волю. Он с усилием потер лоб кулаком, ногтем начертил косой крест на переносице. Стало полегче.

- Да, видишь ли, с детишками есть проблема. Пара лет на подводной лодке, когда я еще в боевых пловцах ходил… О!

Он смотрел на джинна в обличии Малыша, а из мертвой оболочки на него смотрел дух, столетиями грезивший разрушить ненавистный человеческий мир. Его братья, те, кто не был низвергнут в бездну и заточен царем царей, да прибудет в забвении его имя, вели к укромному убежищу тех, кто не стал бы колебаться ни секунды. Тех, по чьему слову ключи запуска повернулись бы в роковых портах и десятки визжащих вестников смерти взмыли в пустынное небо.

Все было задумано и исполнено безупречно. Лишь в последний момент судьба, над которой не властны огнекрылые посланцы джаханнам, судьба или воля Творца, вмешалась и сохранила жизнь этому последнему из сынов Адама, глухому к шепоту бездны.

- Слу-ушай, - протянул Русский. – Ты, говоришь, дворцы умеешь строить?



Волны Черного Моря бились в крымские скалы с игривостью бойцовых щенков –могут, забывшись, порвать в клочья. На берегу ржавел остов американского десантного катера, оставшийся со второй крымской и превратившийся в местную достопримечательность. Губернатор Крыма даже возил сюда премьер-министра, когда тот приехал на закладку новой базы подводных ракетоносцев в Балаклаве. С тех пор над катером развевались три знамени – российский триколор, Андреевский флотский флаг и флаг Крымской Республики.

Сегодня в День Воссоединения возле эсминца скучал милицейский патруль. Боялись не давно повыведенных сепаратистов, а как раз местных патриотов, которые обязательно норовят написать какой-нибудь «Fuck you Америка» на эсминце, сфотографировать и выложить в МоемМире. А потом дать ссылку на стене у губернатора Калифорнии там же.

- Раз с Америкой мир теперь, - объяснял Глеб мальчишкам, поджидающим отъезда патруля на обочине, - то нечего всякие глупости писать. – Вот была бы война, другое совсем дело.

Мальчишки кивали, соглашались и прятали за спины баллончики с краской. Глеб смеялся, хлопал их по плечам и садился обратно в машину. До особняка, на самый верх утеса было еще пять минут езды.

- Мне нравится, как ты с ними разговариваешь, - сказала Нори.

Глеб усмехнулся, выруливая на трассу.

- Ты же через слово понимаешь, - добродушно подколол он жену.

- Я все понимаю, - возразила она и погладила себя по круглому животу. – Ты говоришь хорошо. Так же, значит, будешь говорить с нашим сыном.

Глеб тепло посмотрел на свою располневшую, но все еще опасную куницу.

- Попробуй плохо поговорить с сыном такой матери, - пробурчал он.

Впереди показались стены дома, выстроенного у самого обрыва. Западная стена – сплошное стекло – смотрела на море, на авианосцы черноморской эскадры, охраняющие закат.

- Ты когда-нибудь мне расскажешь? – спросила Нори, когда они поднялись наверх и разделись.

- О чем? - притворился Глеб.

Они сидели на диване, распахнув окна настежь. Он обнимал жену сзади, баюкал ладонями ее живот.

- Не делай, как это, из себя дурачка. О том, что случилось после того, как меня Капитан оглушил. Я пришла в себя только в селении бедуинов, десять часов спустя. И ты с тех пор мне ничего не рассказывал.

- Мы тогда в селении вообще мало разговаривали, - напомнил он.

Она игриво толкнула его локтем. Глеб охнул. Рана от ножа американца все еще напоминала о себе.

- За семь, - она поправилась, - за восемь месяцев можно было рассказать.

Восемь месяцев. Глеб осторожно погладил жену по животу, по плечу. Перевел взгляд на стол, на котором стояла глиняная бутылка с отбитым горлышком.

Каждое утро он проверял на месте ли песок и крупицы пепла в бутылке и ставил туда желтый цветок, который бедуины зовут «оберегающим от духов». Он привез с собой семена этих цветков, и они на удивление хорошо прижились на крымской почве. Он засадил ими все окрестности особняка, которые местные татары называли «дворцом».

И все равно иногда ему было неспокойно. Восемь месяцев не слишком большой срок в бездне, где нет времени, нет милосердия и лика Творца, один только зубовный скрежет ненависти.

- Знаешь, - сказал он. – До того как встретить тебя, у меня было только одно желание.

- Какое? – обернулась Нори.

У нее был чуткий взгляд ночного охотника. Глеб осторожно поцеловал шрам на ее щеке, потом долго и нежно в губы.

- Чтобы меня оставили в покое, - сказал он. – Только это. Чтобы все пошли к черту на рога и там пропали. Со своей войной, со священным долгом, к чертовой матери. А потом появилась ты, и все стало по-другому.

- Это уж точно, - согласилась Нори. – Я и он, - она показала на живот. – Мы тебя в покое никогда не оставим.

- Очень на это надеюсь, - серьезно сказал Глеб.

Теплое сентябрьское солнце коснулось горизонта, и где-то невдалеке запели свою ночную песню цикады. Для них за восемь месяцев прошла целая вечность.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments