?

Log in

No account? Create an account
Леонид Алехин's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are 20 journal entries, after skipping by the 20 most recent ones recorded in Леонид Алехин's LiveJournal:

[ << Previous 20 -- Next 20 >> ]
Thursday, April 30th, 2009
2:38 am
Вечер мертвых поэтов
У меня есть друзья. Один бывший боксер, который после очередного боя потерял способность двигать всем, кроме век, синдром "человека в клетке". И его жена, девочка-аутистка, слепая на оба глаза. Они пишут прекрасные стихи, разумеется.

Сегодня мы устроили поэтический батл, результаты которого я буду выкладывать пару дней. Начну со стихов, которые они написали по мотивам моей ранетки "Оливка".


Аутистка:

Милая, слушай, твои сериалы
Заноза в душе. Тишину бы послушать.
Про поцелуи – Читай мануалы.
И приготовь-ка мне суши
На ужин.
Мне теплоты не хватает до жути.
Давай, дорогая, про музыку мира,
А ты все пиздишь про какие-то Гуччи.
Все лучше про звезды, про краски эфира...
А может, ну на хуй. Туши лучше свет.
Ебаться?
Ну нахуй?
Ну нет, так нет.


Боксер

Нам слова не нужны, мы общаемся жестами
Мы свою тишину нежно холим и пестуем.
Мы не то чтобы как-то, надоели друг другу
Просто жизнь перестал быть яркой, упругой.

Мы не рвем тишину, мы свернувшись клубочком
По краям на диване в монитор пялим очи
Нас не радует губ чужих влажная близость
Изучаем новинки, что выпустил Blizzard

Но в какой-то момент "налей" пишем в аську
А потом молча пьем, без тостов и без страсти.

Зеленая олива, что ж ты натворила.

Monday, April 27th, 2009
1:55 am
Оружие Анкхама
Вы знаете, что такое клинки Анкхама?

Их куют в запретных пещерах дальнего фейма Анкхам, там, куда не долетают соленые брызги и крики чаек. Девять слепых кузнецов отдают свое мастерство одному клинку. Когда их молоты касаются стали первый раз, кожа кузнецов гладка и тела их ни разу не ведали женской ласки. Когда приходит время в последний раз закалить клинок в холоде подземных вод, виски кузнецов седы, а морщины рассекают их бритые лбы, как трещины скалы острова Анкхам. Девять раз по девять лет трудятся мастера над каждым клинком, потому не берет их клинки ни ржавчина, ни усталость железа, ни лихая ворожба.

Нет равных этим клинкам ни на островах Осколков, ни в землях Акмеона. Нет им соперника, а значит нет и цены, потому клинки Анкхама не продаются за деньги.

Вы знаете, что такое пистоли Анкхама?

В заброшенных скитах острова, который не найдешь на картах, трудятся над ними мастера, в чьих глазницах, окаймленных серебром, сверкает лазоревый жемчуг. Их пальцы, покрытые синей вязью саллаховых рун, без устали вытачивают детали, соединяют их в безупречный механизм смерти. Раз в девять лет старший мастер сверяется с чертежом, вытканным из кварцевых нитей на каменной стене. Его безмолвный кивок разрешает продолжать работу. Стоит мастеру покачать головой, как заготовка опускается в раскаленное горнило, а его подручные покидают пещеру. Они поднимаются на печальную скалу о подножье которой бьется седая волна. Здесь им разрешено смыть позор, вскрыв себе яремную вену осколком камня.

Сердце пистоля – ствол, выточенный из анкхамского гранита. Он легче металла и нет силы, способной разорвать его. Припасы к пистолю – синий порох, в который добавляют местные водоросли и пули, выточенные из лазоревого жемчуга. Говорят, что на каждую пулю заранее нанесено имя ее жертвы, потому что мастерам Анкхама ведомы все пути, земные и небесные.

Молва зовет пистоли Анкхама оружием судьбы.

На закате дня старейший из мастеров соединяет клинок и пистоль в единое целое и нарекает оружием тайным именем. Лишь тот, кто сумеет угадать его, будет владеть оружием по праву. В руках других оно обратится в мертвый груз.

Вы знаете, кто такие стрелки Анкхама, известные также, как скитальцы феймов и островные пищальники? Вы, может быть, слышали сказания о них, полные лжи и противоречий. Возможно, вам случалось видеть кого-то из них, облаченных в долгополые плащи и широкие шляпы. И никогда вам не доводилось вступать с ними в бой, потому что вы живы, а те, чьи имена начертаны на жемчужных пулях, мертвы.

На рассвете девять будущих стрелков ступают на запретную землю Анкхама, имея с собой лишь флягу с родниковой водой, немного синего пороха и единственную пулю. Восемь из них останутся здесь, под серым небом дальнего фейма и их души будут чайками кричать в небесах. Девятый потеряет в красных скалах свое имя и память, а обретет силу, знание и оружие.

Здесь начнется его странствие.
Saturday, April 25th, 2009
1:17 am
Вода
Одиночество как вода.
Иногда пьешь его взахлеб и все никак не можешь напиться.
Бывает тонешь в нем, захлебываясь. И не крикнуть, не вздохнуть.
Tuesday, April 21st, 2009
7:03 am
На конец зимы
В доме тихо, в доме пусто
Дышит холодом постель
За окном седую косу
Заплетет сестра-метель

В небе месяц друг незваный
На столе остывший чай
Тихо проскрипит калитка
Не грусти
Прости
Прощай
Thursday, April 9th, 2009
3:54 pm
Ты первым узнаешь тайну о Хозяевах Черного Льда и Людях Сердечных Камней.
Новый роман "Сердце Черного Льда" уже на прилавках.
Wednesday, March 25th, 2009
3:52 pm
Совсем скоро ты узнаешь страшную тайну.

О мире мертвого солнца. О его таинственных и жестоких обитателях – Хозяевах Черного Льда. О их сне, длившемся многие лета, и о том, как однажды Хозяева пробудились.

Скоро ты окунешься в водоворот приключений – интриги, опасности, сражения на боевых машинах, ведомых силой пара. Ты узнаешь о тех, то носит в себе Сердечные Камни. Скоро восстанут Стражи Акмеона.

Новый фэнтезийный роман «Сердце Черного Льда» практически готов к выходу в печать. Пока заглянуть за полог тайны можно в посвященном ему разделе.
Tuesday, March 24th, 2009
4:31 am
Остановка
Когда мне было пятнадцать мое сердце остановилось впервые. Оно стояло долгие две минуты и усталый врач, ожесточенно протирая очки полой халата, сказал "Время".

Четыре часа тринадцать минут. У медсестры были волосы, как сухая солома, и облупленный красный лак на ногтях. За стеклянной стеной лежал парень с ожогами третьей степени и кричал, кричал всю ночь.

"Ты видел что-нибудь там?". Нет, ничего.

Когда мне исполнилось восемнадцать, сердце остановилось снова. У нее были волосы с седой прядью, а в зрачках заблудилось мое крохотное отражение. Она ходила легко, как ходят большие хищные кошки, скрывающие себя от тучных антилоп у водопоя. Я смотрел, как она режет хлеб, мягко пластая его большим блестящим ножом и время становилось смешным, зряшным, ненужным. Как песок в треснувшей колбе песочных часов. Все равно высыпется без остатка.

"Ты это я". Нет, но тогда это не имело значения.

Мое сердце остановилось в третий раз, когда северное холодное море застыло мертвым янтарем. Ветер превратился в мятую бумагу, а дюны в выцветшую фотографию. Я чувствовал, как сквозь чешую, разрывая меня изнутри прорастает треугольный плавник, а кожа моя становится месивом из крючковатых зубов.

"Мы будем друзьями? Или будем работать вместе? Или то, и другое?". Нет. Мы будем вместе резать их спящих.

Время. Четыре тридцать. Пульс ноль.
Friday, February 13th, 2009
5:45 pm
Желая вылечить человечество от войны, нужно помнить, что война старше человечества.
Читайте новый рассказ "Лекарство".
Wednesday, February 11th, 2009
4:16 pm
Лекарство
Готовил обновление для сайта и выбрал для онлайн-публикации рассказ "Лекарство". Ему скоро четыре года стукнет, надо же.

Написал я его буквально за ночь, легко, вдохновенно. Как обычно бывает при подобных инвольтациях рассказ предвосхитил и личные, и мировые события. Я тогда еще не читал Доукинза с его биоересями, не спорил о них с друзьями, а в "Лекарстве" вовсю действуют доукинсовские частицы-выживатели ("Выживатель", память подсказывает, так назывался древний рассказ писателя Радия Радутного, вспомнилось слово). И чернокожий президент, в честь которого назван стелс-танк там мелькает, только в первой версии рассказа его зовут Ахад.

В общем хороший рассказ, с удовольствием поделюсь им с моими читателями.

Collapse )
Wednesday, December 10th, 2008
4:43 pm
В сборнике "Фэнтези-2009", недавно вышедшем из под рокочущих ротопринтов и стрекочущих оффсетов уважаемого издательства "Эксмо" можно найти мой рассказ "Кровь скитальца". Сборник же можно найти на Озоне
Sunday, November 2nd, 2008
12:24 am
Память
Можно забыться, но нельзя забыть.
Friday, October 31st, 2008
4:53 am
Ангелы
У ангелов нет лиц. Нет имен. Нет детородных органов.

Нет жалости, страсти и милосердия.

В нашем понимании у них нет души, потому что нет костных, мясных тел, которые наполняет легкостью душа.

Не верьте иконам - у ангелов нет даже крыльев, и нимбы это выдумка египетских живописцев.

У ангелов есть Закон, Воля и Исполнение. И быстрое время, не похожее на тот вязкий, предательский, желтый янтарь, в котором застыли мы, наши многоликие, одержимые страстями тела и души, скорчившиеся от жалости к самим себе.

Они видели конец нашей вечности. И он оставил их равнодушным.
Monday, September 15th, 2008
7:09 am
Семь нот
У него были тонкие беспокойные пальцы музыканта и близорукие голубые глаза, измученные песком и солнцем. Ссутулив спину, обтянутую потрепанным френчем, он сидел на крутящейся табуретке за инструментом. Левая рука бездумно ласкала клавиши. Одни были желтые, как бивни слонов, умерщвленных рослыми туземными воинами и проданных смешливым белым людям в пробковых шлемах за бусы и ром. Другие черные, как кожа воинов, забитых в трюмы прикладами ружей и проданных плантаторам за мятые бумажки с портретом бородатого пьяницы. Мелодия, которую рождали эти клавиши, была простой и грустной. Он запивал ее разбавленным виски из стакана с отбитым краем.

Двери салуна хлопнули, но он не обернулся. Может, это вернулся хозяин, а может ранний посетитель зашел промочить горло. Мелодия струилась, как слезы по лицу бродяги из дальних краев. В ней не было надежды, одна лишь тоска по навеки утраченному дому. Будто горсть холодных стеклянных шариков перебирал он семь нот, склонив набок острый птичий профиль.

Он слышал по звуку шагов, что семеро вошли в салун. Шестеро ступали, звеня шпорами, ногой, привычной к стремени. Седьмой шел тихо, как ходят рыси и койоты и даже рассохшиеся доски пола не отзывались на его поступь.

Шестеро сели полукругом, жалобно скрипнули колченогие стулья. Один положил ноги на стол, звякнула немытая посуда. Один, тот, что шагал как рысь, остался стоять.

- Эй, тапер, - услышал он. - Кончай душу драть, не на похоронах.

Трое засмеялись. Один хмыкнул, словно сомневался.

- Сыграй нам "Рваную подвязку", - сказал другой, с нездешним гортанным говором.

Он кивнул и пальцы его пустились в залихватский разбег. Чутко и нежно раздевали они девицу с лицом ангела и глазами старухи перед семью гостями, которые вели себя, как хозяева. Правая рука оставила на миг треснувший стакан, легла на клавиши и румянец расцвел на густо напудренных девичьих щеках. Вроде бы от стыда, а на самом деле от чахотки, ее последней возлюбленной.

- Хорошо играешь, - сказал первый. - Лови.

Блеснул серебряный кругляш, брошенный небрежным щелчком. Он неловко повел рукой, оборвал мелодию, и монета, конечно, упала на пол. Уже пятеро смеялись глядя, как полуслепой музыкант ищет ее под ногами в грязи.

- Надел бы очки, - с фальшивой заботой сказал один из гостей. - Вон же они у тебя лежат, рядом со стаканом.

Он выпрямился, бережно пряча доллар в карман. Улыбнулся смущенно, и они услышали его голос, негромкий и хриплый:

- Очки нужны, чтобы играть по нотам. А я помню все мои мелодии наизусть.

- Твои мелодии? - наклонил голову первый. - Это ты, что ли придумал "Рваную подвязку", тапер?

Он улыбнулся опять и не ответил, да и никто не ждал, похоже, его ответа. Первый, главный спросил о другом:

- Знаешь нас, музыкант?

- Нет.

- И правда, откуда тебе. Ты ж родился, небось, в этой дыре.

- И помрешь здесь же, - со значением сказал тот, что хмыкал в ответ на шутку о похоронах.

Был он высок и болезненно худ. Одет, как одеваются могильщики - в черное долгополое пальто и цилиндр. Глаза его были подведены углем и им же он красил в черный цвет губы. К цепочке карманных часов у него крепилось украшение из фаланг пальцев, он перебирал их в минуты задумчивости.

- Не каркай, Грим, - сказал главный. - Напугаешь еще музыканта, не сыграет больше нам веселых песенок. В здешней местности народ суеверный.

Он хохотнул, на этот раз в одиночестве и сразу оборвал смех, наклонился вперед.

- Суеверный, иначе бы не придумал сказку про Самарянина, верно я говорю, музыкант?

- Не слышал такую.

- Смотри ты какой. Может ты глухой, как тот тапер из Марборо? Не слышал про Самарянина, не знаешь про парней Фарго.

- Парни Фарго, - задумчиво кивнул тапер. - О них много говорят.

- И что же говорят? - заинтересовался главный.

- Говорят, что они наводят страх на почтовиков и курьеров по всему побережью. Что вознаграждение за их головы пришлось везти целым составом, который они же и ограбили. Что шерифы при встрече с ними прячут свои звезды, потому что иначе парни Фарго вырезают их у шерифов на спинах.

- На лбу, - поправил тапера главный. - Уж я то знаю, музыкант. Я Фарго. И теперь мы не режем свиней, а раскаляем их железки и оставляем им тавро. Так веселее и меньше пачкаешь руки. Я Фарго, а это мои ребята. Грима я уже считай, что представил. Он хороший малый, но имеет одну слабость - зарывать людей заживо. Тот, что ноги взгромоздил на стол - Рикс, славится тем, что стреляет без рук. Бруно и Бранч - близнецы, кладут всегда две пули в одно место и спят только по очереди. Таскел, который заказал тебе "Подвязку" сам не здешний. Я спас его от виселицы. Беднягу хотели повесить за то, что сжег пастора.

- Сучий потрох назвал меня язычником, - под общий хохот объяснил Таскел - грузный малый с заплетенной в косички рыжей бородой. На поясе у него висели бутылки с торчащими из горлышек тряпицами, а багровые, обожженные руки играли со старинным огнивом.

- А это, - Фарго показал большим пальцем за спину. - Это Портняга. Мы зовем его так, потому что он сшил себе мокасины из скальпов. В них он не оставляет следов, его даже собаки не чуют. Полезный малый, хоть по-человечески знает всего два слова "Отдай" и "Убью".

Портняга, рослый краснокожий, опиравшийся на ружье, довольно оскалил подпиленные до звериной остроты зубы.

- Я рассказываю это не потому что мне так захотелось с тобой поболтать, - объяснил Фарго. - Видишь ли, до меня дошли слухи, что на побережье объявился стрелок. Его все зовут Самарянин, но не потому что он помогает бедным, а в честь старой истории про парня, которому смерть назначила свидание. Дескать, он тот, кто водит людей вроде нас с ней на встречу. Красивая сказка, как считаешь?

Пальцы тапера коснулись черных клавиш, бросили семь плачущих нот на затоптанный пол.

- Мне смерть назначила свидание, - тихо проговорил он. - На той забытой баррикаде. И может, взяв меня за руку, проводит в землю роковую.

- Да-да, бла-бла, верно ухватываешь. Так вот, я, Фарго, хочу донести до всех, кто болтает про Самарянина - это я запрягаю смерть и она хрипит у меня под седлом. И кто считает иначе, с того Портняга снимет скальп, Таскел поджарит, а Грим зароет окровавленным и орущим. Как мы уже поступили с шерифом этого городка, который хотел помешать нам повеселиться.

Фарго небрежно, как до того доллар, бросил в тапера серебряную звезду. На этот раз рука музыканта взметнулась легко и точно, тонкие пальцы поймали знак закона, огладили почерневшие от жара буквы имени.

- Гляди-ка, - хором удивились близнецы Бруно и Бранч. - Наловчился.

- Он был хороший человек, шериф Джинкс, - сказал тапер. - У него остались жена и дочь.

- Мы о них позаботимся, - оскалился Фарго. - Сегодня же вечером, верно я говорю, ребята?

Раздался гогот.

- А что до тебя музыкант, то, я смотрю, ты вполне управляешься одной рукой. На второй Портняга отрежет тебе пальцы, за то, что ты не встал, когда мы вошли. Потом ты будешь играть для нас, пока нам не надоест и Таскел не спалит этот гадюшник. А потом ты отправишься пешком по восточной дороге и каждому встречному будешь показывать свою искалеченную руку и говорить, что Фарго не нравится сказка про Самарянина. Запомнил, тапер? По глазам вижу, что нет. Давай, займись им, Портняга.

Снова оскалившись, краснокожий шагнул вперед. В его руке появился нож с костяной ручкой. Безучастный музыкант отвернулся, взял очки и осторожно водрузил их на нос. Его правая рука осторожно, ласково легла на клавиши.

Шесть нот будто сорвались со скалистого уступа, кувырком полетели вниз. Шесть раз выстрелил длинноствольный кольт в левой руке музыканта. Осел кулем на пол Портняга, вывернув ноги в кожаных мокасинах. Повалились друг на друга близнецы Бранч и Бруно. Рухнул, опрокидывая стул, Рикс и отлетели в сторону обрезы, хитро прикрученные им к лодыжкам заброшенных на стол ног. Клубком огня заметался и вылетел на улицу Таскел, пуля разбила и подожгла бутыль у него на поясе. Грим снял цилиндр, открывая лысую бледную голову, потрогал дымящееся отверстие посреди лба и медленно опустился на корточки у стены. Две слезы прочертили черные угольные дорожки на его мертвом лице.

Фарго, приоткрыв рот, смотрел в отверстие ствола. Его рука осторожно расстегивала кобуру на бедре.

- Стало быть, стало быть, - бормотал он. - Ты. Это ты. Но тебе не обскакать старого наездника, Самарянин. В твоем кольте всего шесть пуль.

Седьмая нота прозвучала одновременно с седьмым выстрелом. Движением кисти Самарянин откинул барабан, глянул на семь серебряных капсулей. Его кольт был снова полон. Как и стакан, из которого он сделал неторопливый глоток, не убавивший уровень жидкости ни на волосок. Значит, работа еще не закончена. Не все мелодии сыграны, не все песни спеты.

Самарянин снял очки и положил их рядом со стаканом. Рядом лег кольт. Перед тем, как опустить пальцы музыканта и стрелка на клавиши он провел ими по надписи, выгравированной на стволе.

"Свои оставьте упования. Вам смерть назначила свидание".
Thursday, September 4th, 2008
7:13 am
Вопрос на годы
Где проходит граница между творчеством для себя и творчеством для всех (других) и есть ли я по обе стороны этой границы
12:26 am
Хорошие новости
Первый том романа "Сердце Черного Льда" будет издавать издательство "Эксмо" в серии "Русская фантастика". В продаже зимой. Тогда же будет завершена работа над вторым томом. Рассказ "Кровь скитальца" будет выпущен тем же уважаемым издательством в серии "Фэнтези 2009".
Friday, August 22nd, 2008
5:51 am
Кальян
Когда отступает дневной жар и на небосводе проступают знаками тайны Ас, Кесиль и Хима я возлагаю мою бритую голову на расшитую наложницами подушку. Под сенью персикового дерева в моем саду я раскуриваю вечерний кальян.

Когда мне исполнилось девять, я посвящал этот час чтению сур и карт звездного неба. Я узнавал тайные имена аль-малаика, исторгающих души из тел железными крючьями и предстоящих небесному престолу. Мне открывались тропы, которыми они следуют меж созвездий. Засыпая, я грезил небесными странниками, с чьих крыльев на меня смотрели тысячи глаз, подведенных сурьмой. Только так можно не ослепнуть от блеска клинков пророка, отделяющих истину от лжи и веру от заблуждения.

Когда мне исполнилось четырнадцать, в час заката я объезжал седогривых жеребцов. Их доставляли из земель, где вместо одного пророка почитают дюжину, а на запретных изображениях аль-малаика рисуют четыре лишних крыла. Расседлывая жеребца, я думал о бесстыдных одеждах женщин тех краев. Об их мужчинах, которые так трусливы, что отправляются в бой, закованными в железо с ног до головы. Об их мудрецах, которые рассматривают небеса сквозь стекла, не ведая, что истина являет себя человеку тремя способами - в танце дервиша, в дыму хаша и в объятиях женщины, знающей имя, которым нарекли тебя при рождении. Все остальные пути ложны и ведут к заблуждениям, неверному толкованию сур и застою дурной желчи.

В восемнадцать я объезжал не жеребцов, но чернооких кобылиц, не разбирая между замужними и незамужними, живущими в городе и пустыне, покрывающими запястья знаками и купающими волосы в верблюжьем молоке. Я спешил познать каждую из них и, познав, тут же бросал ради следующей. Ночью мой дом полнился жаркими стонами, а днем я читал вслух мои неуклюжие рубаи, воспевающие перси и лягвии, трепетное дыхания и румянец, предваряющий исполненную страсть. Я был полон любовью и я был вечен. Я не знал, чем пахнет песок, напитанный кровью так, что цвет его навсегда становится красным.

В двадцать один я узнал смерть. Легкоперую свистящую смерть, живущую на наконечниках стрел, схожих формой с древесным листом. Быструю гибкую смерть, скользящую меж ребер на раздвоенном змеином языке копья. Смерть, падающую с небес на изгибе сабли. Напитанную трупным ядом смерть, укрытую в рукаве хашишина. Долгую смерть от вспоротого живота и личинок, заводящихся в кишках. Смерть, отдыхающую на дне отравленного колодца, в ожидании детского лица, которое склонится над ней и протянет глиняную плошку.

Смерть подстерегала меня в тени оазисов, в шатрах друзей и в собственном доме. Она назначила мне встречу в Самаре и я сравнял Самару с землей. Она следовала за мной по пятам, пока ее не стали путать с моей тенью. В то время я выбирал для поединков с врагами закатный час и поворачивался спиной к солнцу. Моя тень - длинная, уродливая, нечеловеческая - вселяла в их сердца трепет, который я изгонял оттуда сталью. Вместе с жизнью. Так мы стали дружны с моей тенью, с верной подругой смертью. Подобно заморскому толкователю сур я назвал ее своей сестрой.

Когда мне исполнилось тридцать, я узнал равнодушие. Меня ничто не заботило больше, и в час заката я придавался безделью и созерцанию листвы персикового дерева. Мои сабли, которые я назвал в честь клинков пророка и носил прикованными серебряными цепочками к запястьям, ржавели теперь, прибитые к стене. Вино на дне кувшина обратилось в уксус, наложницы оставили меня для запретных трибадийских утех и, понурив голову, переступал у стойла жеребец, купленный у пустынных конокрадов за звон монет и посвист стали.

В поисках ускользающего смысла я прибег к наставлениям дервишей и трубке, наполненной хашем. Все это, чтобы узнать - истина, открытая дервишам зыбка, как узор муравьиных троп, а в дыму хаша переживают смерть миры, в которых я не был рожден, а значит не найду там ответа на свои вопросы. Перебрав все доступные мне способы вернуть сладость плоду жизни, я пустился на поиски женщины, которая знала имя, данное мне при рождении.

Десять лет спустя, когда пыль тысячи дорог окрасила мою бороду и волосы в цвет горных вершин, а спина согнулась от усталости, я встретил ее. На закате она окликнула меня у колодца давно забытым именем и протянула мне глиняную плошку с водой.

- Пей быстрее, - сказала она. - На дне трещина и вода уходит.

Я сделал первый глоток и увидел себя, лежащим в тени персикового дерева. Лицо мое было брезгливым и скучающим одновременно. Передо мной склонялись наложницы и лежали изысканные яства, а я лишь зевал, не заботясь прикрывать рот рукой. Я мог бы повелевать народами и стяжать величайшие в мире богатства, я мог стать новыми пророком и напоить пустыню водой - но я провел это время, не беспокоясь ни о славе, ни о продолжении рода. Клянусь звездой, взошедшей над моей колыбелью, в персиковом дереве было больше смысла, чем во мне в то время.

- Не кори себя, - сказала она. - Годами ты смотрелся лишь в себя, как в зеркало и устал отражать то, что видел. Ты нашел в себе силы подняться и отправиться на поиски, а не сгинул между корней. Гордись.

Я промолчал и снова отпил воды. Вода была соленой, как кровь, а в плошке я увидел лица врагов, сраженных мной. Их было много, куда больше, чем я мог вспомнить. Я почувствовал боль и увидел, как вспухли шрамы на моих запястьях - там я носил браслеты, к которым цепочками крепились сабли.

- Неужели тогда я жил, чтобы убивать? - спросил я.

Она пожала плечами.

- Ты убивал, чтобы не убили тебя. Ты укротил смерть в конце концов и сделал ее своей слугой. Может ли воин желать большего? Тебе не о чем жалеть.

Я сделал третий, последний глоток, ибо чаша опустела. Женские стоны зазвучали в моих ушах, кровь вспыхнула в жилах земляным огнем, которым сжигают боевые корабли. Я помнил, как рождается, расцветает и угасает страсть. Как увлечь женщину собой, как заставить ее забыть дом, мужа и запреты пророка. Вспомнил три вида даров, которыми следует склонять женщину к близости - дары запаха, дары прикосновения и дары откровенности. Я вспомнил так много, но не мог вспомнить ни имен, ни лиц женщин, которых любил и которые любили меня.

Я посмотрел на нее в поисках утешения, и она улыбнулась светло и нежно, и голос ее был звонок:

- Да, все было зря. Ты смотришь на меня и понимаешь, что те закатные часы мимолетной похоти и ее осуществления минули, не оставив ничего. И раз чаша опустела, я скажу тебе главное, то, ради чего я ждала тебя здесь. Ты пустился на поиски меня слишком поздно. Когда тебе было восемнадцать, меня затмевали красавицы с браслетами на щиколотках и запястьях. Когда ты стал старше, ты не слышал мой зов за звоном кровавой стали. А в тридцать тебе было плевать на меня и так продолжалось три долгих года.

Она приблизила свое лицо к моему и я ощутил ее запах, знакомый едва ли не с утробы - запах корицы.

- Ты опоздал. Я не раскрою тебе свои объятия, ведь ты стал стар и уродлив, а я все так же молода. Я забуду имя, данное тебе при рождении, ради прозвищ молодых жеребцов, которые будут ласкать меня вместо тебя.
Я исчезну, а ты потратишь бесценное время своей ускользающей жизни на поиски. И в конце ты без сил, без желаний, без радости будешь лежать под кроной бесплодного дерева. В дыму кальяна ты будешь пытаться отыскать все, что забыто, но даже истинного имени своего не сможешь вспомнить. А когда уголь в кальяне угаснет, я явлюсь тебе на одно короткое мгновение, чтобы наполнить твое немощное сердце тоской и болью. Поверь мне, так будет. Я видела будущее в глиняной чаше, открывшей тебе образы прошлого.

- Мне стоило бы винить себя, - сказал я, не отрывая взгляд от треснувшего дна чаши.

- Мне стоило бы проклинать себя, но я не могу, - продолжал я и шрамы на моих руках сочились кровью.

- Мне не дано узнать истину в твоих объятиях, но дано понять, что мы едины и в то же время навсегда разделены. Как Алеф и Йод. Как глиняное тело и душа, сотканная из небесной легкости. Как я и моя сестра-тень.

Так я говорил, а тень, берущая начало у моих ног, но не отбрасываемая мной вставала за ее левым плечом. И мне чудилась, что безликая моя спутница усмехается.


Когда посаженное мной персиковое дерево перестало плодоносить, а число его годовых колец сравнялось с числом тайных сур северных толкователей пророка, я стал приходить к нему на закате и курить кальян. В моем теле не осталось сил и желаний, а радость покинула его навсегда в тот вечерний час у колодца. Многое стало по ее словам, многое, но не все.

Осколком глиняной чашки, острым, как нож, обрезающий пуповину, я вырезал свое истинное имя у себя на груди. За долгие годы оно превратилось в едва заметный узор белых шрамов, но я все еще помню его. Как и то, что я так и не смог обратно сложить осколки глиняной плошки, как не пытался.

Когда уголь в моем кальяне гаснет, я жду короткое, томительное мгновение. Мое сердце наполняется горькой тяжестью и я напрасно вглядываюсь в темноту сада. Никто не идет ко мне. Лишь где-то за оградой перекликаются чужие детские голоса.

Я откидываюсь на подушку и сквозь пожелтевшую крону смотрю в небо. Где-то там спешит по звездной тропе аль-малаика, чьи крючья исторгнут душу из моего усталого тела. Как только это случится, я полечу к колодцу, где состоялся мой с ней последний разговор. Я взгляну в ее лицо, все еще хранящее удивление и испуг под толщей воды. Присяду на край, передохнуть перед дорогой.

Улыбнувшись ей на прощание, я распахну тысячеглазые крылья и взмою в вечерние небеса.
Friday, July 25th, 2008
4:35 am
Наступает момент
Наступает момент и вам нечего сказать друг другу.
И вы знакомы так давно, что секс уже не альтернатива затянувшемуся молчанию.

Наступает момент и вы посмотрели все сериалы. Доктора Хауза. Лост. Сопранос.
И даже поцелуи это рутина.

Наступает момент, когда ты не ушами, наверное желчным протоком слышишь, как рвется пленка.
И тогда ты говоришь.

Милая.
Или ты просто говоришь.
Послушай.

Или ты не говоришь, а протягиваешь ей кусочек тишины. Той, что наступает, когда стихает вся музыка мира.
Она не умеет слушать, но пытается. До той самой секунды, когда твои зрачки - пустые, огромные, равнодушные - до дна выпивают ее сжавшуюся душу.

Ты закусываешь зеленой оливкой.
Friday, June 20th, 2008
5:50 am
Фрагмент из нового рассказа
Рассказ "Принцип Миронова" пока не закончен, но я с удовольствием публикую отрывок из него. Пишу его с особым теплым чувством - когда-то его прото-версия появилась в школьной тетради, вероятно то был самый первый мой опыт письма.

ПРИНЦИП МИРОНОВА


1
По старой военной привычке Рудольф Шнайдер проснулся с восходом солнца. Потянувшись к тумбочке, он взял блокнот и записал твердым бисерным почерком, выдающим аккуратиста и педанта:

«Приснилась Эльза. Мы гуляли с ней по Баден-Бадену, стояла ранняя осень. На Эльзе было белое платье, в котором она была похожа на курсистку. На поводке она вела собачку, кажется, пуделя. Говорили о поэзии, читали друг другу Гёте и Блока в переводе Эйхмана. Удивительно мирный, «довоенный» сон».

Подумав, Рудольф сделал приписку:

«У Эльзы никогда не было собаки. Следует посмотреть у Юнга символику животных в сновидениях».

Рудольф перечитал запись, поставил число. Закрыл блокнот, в задумчивости провел пальцем по тисненному на кожаной обложке орлу. Позвонил в колокольчик.
Пришел Агба, денщик из местных. Как все буры он не отличался сообразительностью, но Шнайдер искренне ценил темнокожего за усердие. Он даже учил Агбу правильному столичному языку, что не поощрялось колониальной администрацией. Увы, Рейхсканцелярия в отношении местных поступала по примеру англичан. Считалось, что бурам достаточно усвоить примитивный колониальный суржик, чтобы понимать и выполнять приказы.

- Guten Morgen, Meine Herr, - старательно выговорил Агба.
- Доброе утро, Агба. Кофе и газету.
- Кофе и газету, - повторил Агба. – Одна момент.

Он вышел и вернулся с серебряным подносом, на котором лежала утренняя «Allgemeine Zeitung» и стояла чашка с кофейником. Шнайдер взял газету, еще хранившую тепло типографской машины. Агба налил ему душистый кофе.
Газеты Рудольф предпочитал получать из метрополии, кофе с удовольствием пил местный. Снобов, утверждавших, что кофе у буров негодный, он втихомолку презирал. Была у колониального народца нехорошая черта хаять все африканское. Извращенная, вывернутая наизнанку ностальгия по дому.

- Дома вас-то кофейком не баловали, - сказал Рудольф.
- Что, господина?
- Ничего Агба, это я так.

Бур почтительно замолк. Если «господина» говорит сама с собой, не надо ему мешать. Еще один непонятный обычай белых хозяев. Если бы бур говорил сам с собой, его сочли бы одержимым духами и выгнали палками из селения. Может быть, у белых хозяев не так. Может быть, у них вождь должен быть одержим говорящими духами.

Рудольф развернул газету. Пробежал глазами новости метрополии. Канцлер созвал внеочередное собрание. Цены на хлеб выросли. Цены на табак напротив. Совет Профсоюзов требует увеличения дотаций на второе ремесленное образование. День рождения племянника кайзера и всенародное гуляние по случаю.

Новости из колоний тоже не баловали разнообразием. Снизилась золотодобыча, зато вырос экспорт алмазов. В бывшей английской колонии Маргейт родился десятитысячный переселенец с немецкой фамилией. Освещена первая кирха на Земле Клауса Готтендорфа.

Рейхсканцелярия не зря ела свой подорожавший хлеб. Кругом благодать, процветание и торжество имперской идеи. Вести с фронта исключительно бравурные. Английская флотилия не досчиталась двух броненосцев первого класса. Победное завершение сухопутной компании против французских колониальных войск. Встал в строй эсминец итальянских союзников «Никколо Макиавелли». Прекрасное, прекрасное утро накануне русской кампании.

- Агба, неси бритвенные принадлежности, - распорядился Рудольф. – И скажи, чтобы готовили парадный мундир.

Пока Агба готовился к утреннему бритью Рудольф встал с постели и проделал несколько укрепляющих упражнений по системе Юнга-Хольца. С неудовольствием похлопал себя по намечающемуся животу. Жизнь в колониях расхолаживала. Сегодня же вечером следовало наведаться к Шиваре в боксерский зал.

Агба вернулся с бритвой, ремнем, тазиком горячей воды и полотенцами. Рудольф подошел к окну, распахнул шторы и створки окна. Вдохнул горячий пряный воздух, улыбнулся без особой причины. В свои тридцать семь лет он, один из самых молодых капитанов первого ранга Кайзермарине, имел мало поводов жаловаться на жизнь.

Над Новой Африкой взошло второе, зеленое солнце. Пейзаж мгновенно утратил привычные, земные черты. Изменились краски, у всех предметов появилась вторая, зеленая тень. Теперь не шары-хижины буров, облепившие склоны холмов, казались чужеродным элементом пейзажа, а двух- и трехэтажные домики колонистов с черепичными крышами и аккуратными почтовыми ящиками желтого цвета.

Рудольф, давно привыкший к здешним мгновенным переменам ландшафта, все же не удержался от вздоха. Напоминание о том, что дом удален отсюда на тысячи эфирных миль, было болезненным.

«Старею», - подумал Шнайдер.

Он опустился в придвинутое Агбой кресло. Одной рукой бур ловко намылил хозяину лицо, шею и макушку, второй принялся сбривать щетину, поправляя бритву о перекинутый через грудь ремень. Третьей рукой он вымачивал полотенце в горячей воде, а четвертой почесывал спину. Несмотря на все усилия Шнайдера, вывести донимавших аборигена местных блох не удавалось. К счастью, на колонистов эти твари не обращали внимания. Как говорил доктор Кох, инсектов не устраивала слишком низкая по сравнению с бурами температура человеческой крови.

- Еще ваших блох нам не хватало, да, Агба? – пробормотал Шнайдер.
- Блокх, господина?
- Ты брей, брей. Лезвие оправлять не забудь, дерет, как чертов плуг.
Thursday, June 5th, 2008
12:10 am
Стробоскопические культы
Традиция киберпанка подразумевает создание бессмысленных словосочетаний вроде "фрактальная волна" и наделением их значениями. Не откажу и себе в таком удовольствии.

Сегодня я придумал название "стробоскопические культы".
Или "мерцающие эстетики".

Что это такое спросите вы, нетерпеливо дергая меня за рукав из микрофибры.

Это культы и культики, созданные даже не поколением, а миноритарной группой внутри поколения. Они отражают конкретные особенности восприятия этой группы, причем как визуально-эстетические, так и темпоральные. О темпоральном восприятии ниже, сначала примеры стробоскопических культов.

киберпанки
аниме
комиксы
гламурное порно
берроуз
клипы

Это, разумеется, очень краткий перечень. В нем сознательно смешаны стробоскопические культы, представленные разными меди-носителями и обладающие разными масштабами. Объединяет их наличие технических условий реализации, которые в конечном счете определяют эстетику. Комикс задан покадровой раскладкой, количеством информации на странице, необходимостью гипертрофировать определенные элементы изображения. Гламурное порно оперирует в рамках строгих стандартов внешности актеров, не допускает появления мелких изъянов в кадре, не демонстрирует реального насилия и "грязных" секреторных выделений. И так далее.

Темпоральное восприятие - второй объединяющий фактор. Объясняя упрощенно это угол восприятия будущего теми, кто создает культ и теми, кто культу поклоняется. Будущее поклонников клипов это отказ от традиционного монтажа, переход на восприятие хищной птицы или атакующего насекомого - эволюция человеческих органов перцепции и отделов мозга хотя бы в рамках восприятия медийной реальности. Будущее аниме-культистов это деконструкция сюжета, смешение культур, смещение возрастных барьеров сексуальности и дееспособности.

Почему я назвал эти культы стробоскопическими? Им свойственно "подмигивать", иногда затухая полностью (тогда они исчезают безвозвратно, как берроуз или дуэли на лепажах) либо же своей вспышкой меняя какие-то медийные или социальные сегменты. Хороший пример это актуализация комикса сейчас, когда отмывка денег с одной стороны и технологии реализации спецэффектов с другой дали возможность вывести гомоэротические фантазмы поклонников "Железного человека" и "Халка" на большой экран.

Какая от культов польза человечеству, спросите вы?

Ни-ка-кой.
Wednesday, May 28th, 2008
12:18 am
Отчет о проделанной работе
Закончил первую часть второго тома "Черного Льда". Отвлекался на то, чтобы закончить один текст годичной давности (фанфик по компьютерной игре :)) и начать два новых рассказа "Принцип Миронова" и "Рожденный вне истины".

Фрагмент из "Рожденного" предлагаю вашему вниманию:

Рожденный вне истины

Солнце поднялось в зенит и щедро одаривало землю своими лучами. Если бы не заблаговременно установленный на холме тент и опахала в руках шестерки рабов двум истиннорожденным затруднительно было бы вкушать полуденную трапезу и вести непринужденную беседу. А так благословенная Гончаром тень и легкий ветерок от опахал, как будто возлежишь в собственном висячем саду – все располагает к ленивой праздности.

- Попробуйте засахаренные фрукты, уважаемый Коша, - просит тучный человек с бородой, крашенной по обычаю торговцев в красный цвет и тщательно завитой в колечки. – Клянусь колыбелью моего рода, повар превзошел самого себя на этот раз.

- Только если вы отведаете мой шербет, благородный Вахур, - отвечает его собеседник.

Он худощав, его борода подстрижена аккуратным клинышком. Лицевые знаки на лбу и щеках говорят о нем, как о зодчем высокого ранга. С его повелительно указывающей на блюдо с фруктами руки свисает цепочка с оправленным в золото звездным камнем – украшением стоимостью в тысячу рабов.
Рабыня опускается на колени возле Вахура и подносит к его губам чашу с шербетом. Торговец делает глоток, его татуированные веки опускаются, он задумчиво причмокивает губами.

- Услада, достойная лучших из аракси, - произносит он спустя небольшое время.

Коша кивает. Другая рабыня кладет ему в рот засахаренную дольку апельсина. За ней следует горсть черешен и ломтик арбуза.

- Сколько вы хотите за вашего повара, истиннорожденный? – спрашивает зодчий с набитым ртом. – Его искусство кажется мне непревзойденным.

- Именно поэтому он не продается, Коша-аракси, - довольно улыбается толстяк. – Я приобрел его мальчиком и отдал в обучение лучшим мастерам, которых можно найти между Халеей и Тифром. Сам Хранитель Императорской Колыбели, Арус-раджид готов был обменять его на тысячу коней и десять тысяч лучших рабов. Но я ему отказал.

- Право свободного.

- Воистину так. Вина?

- Я думаю позже. Коль скоро наша трапеза подошла к концу, давайте начнем?

Вахур-аракси смотрит в раскаленное небо, переводит взгляд на равнину Солеймн, не знавшую дождя и милосердия десять тысяч лет. Оттирает жир с подбородка рукавом парчового халата.

- А я, пожалуй, выпью вина, - говорит он, подавая знак рабыне. – И, да, давайте, положим конец нашему спору, благородный Коша.


На равнине Солеймн две тысячи человек застыли напротив друг друга в наивысшей точки готовности к взаимному избиению.
Две тысячи человек?
Нет, рабов.
Ведь рожденный вне Истины от колыбели до праха не считается человеком промеж гордых аракси.

Следовательно, убивая раба, аракси не преступает Закон, разве что раб принадлежит другому истиннорожденному.
Подавно не нарушает Закон раб, убивающий раба. По своей воле или по приказу хозяина.

Хотя откуда у раба своя воля? Ее нет, как нет воли у ятагана, седла или колодезного ворота. Раб это вещь, по прихоти Гончара наделенная дыханием и речью. Раб это оружие.
Оружие в спорах истиннорожденных. Люди спорят часто. Предмет их споров - земля и вода, золото и звездные камни. Когда слова Истинной Речи не способны более качнуть чаши весов, на них бросают мелаимов.

Рабов-воинов. Рабов-оружие. Рабов, от колыбели до праха убивающих себе подобных. До кровавого праха под босыми ногами, топчущими сухую красную землю равнины Солеймн.
Здесь и сейчас.
[ << Previous 20 -- Next 20 >> ]
About LiveJournal.com