Category: армия

Джуддека (отрывок из сценария аниме-сериала по мотивам "Дюны")

Барон Владимир Харконен со вздохом опустил свое огромное тело в кресло. Положил унизанные перстнями пальцы на головы яшмовых гаргулий. По левую руку от него застыл в напряжении начальник его личной охраны Саид. По правую маялся от нетерпения молодой на-барон Фейд Раута. Сегодня дядюшка ожидал особенных гостей и он, Фейд-Раута, был впервые допущен к их встрече. Знак особого доверия со стороны старого упыря.

Барон Харконен сделал ленивый жест рукой. «Начнем».

Ворота в дальнем конце приемного зала распахнулись. Одновременно по знаку Саида две шеренги охраны выстроились перед креслом, а зал разделила пополам потрескивающая стена пентащита.

Владимир Харконен не доверял своим гостям.

В воротах появилась странная процессия. Шесть высоких, выше даже сардаукаров в церемониальных шлемах, фигур, с ног до головы закутанных в белое. Между ними на высоте их плечей плывет в коконе суспензорного поля ребристый металлический куб. На его передней стенке багровый круг с черной точкой, неприятно похожий на пылающий глаз.

В животе Фейд-Рауты появляется неприятная тяжесть. Он понимает, благодаря науке Сафира Хавата, кто перед ним. Посланцы Икац, запретного мира, отвергнувшего заповеди Бутлерианского Джихада. Хозяева и рабы мыслящих машин. Говорить с ними, даже видеть их – преступление против Империи и человечества.

«Люди ли они вообще?» - думает Фейд, глядя на ломкие движения белых фигур. «Или марионетки, а кукольник – чуждый всему живому машинный разум – внутри этого металлического куба?».

Процессия останавливается перед завесой пентащита. Охранники нервничают, Фейд чувствует кислый запах их пота. Непонятно, что пугает их больше – еретики-машинопоклонники или раскаленные крючья имперских дознавателей. Их ужас неожиданно придает самому Фейду смелости. Освободившись от страха, его разум становится чист, позволяя на-барону мыслить, как подобает ученику ментата.

«Почему Падишах-Император не уничтожит Икац и другие миры еретиков?», - спрашивал он у Хавата. «Ведь они поставили себя вне Великой Конвенции. Можно без всякого риска обрушить на них всю мощь имперского ядерного арсенала»

Глаза ментата теплели.

«Тот же вопрос задавал мне и Пол». – говорил он. «Ответ прост и сложен. Политика Шаддама-IV строится на страхе и выгоде. Страх – неизвестно, что могут противопоставить бутлерианские еретики даже объединенной мощи Великих Домов. Никто достоверно не знает, как далеко зашла эволюция машинного разума, не достигла ли она контроля над атомным распадом. Выгода – на изобретения еретиков всегда будет спрос, а там где есть спрос, есть императорская доля. Закрывая глаза на отношения Великих Домов, с машиннопоклонниками, Император оставляет за собой право обвинить неугодного герцога или барона в нарушении заповедей Оранжевой Библии. Выгода и страх, Фейд. Выгода и страх».

Повинуясь жесту барона, вперед выступает церемониймейстер, бритый евнух с жезлом-кадуцеем.

- Дом Харконенов отказывает вам в своем гостеприимстве, - произносит он высоким голосом. – Дом Харконенов чтит Оранжевые Заповеди.

Это фраза не для посланников Икац. Она обращена к Преподобной Матери Императора, которая может принять участие в дознании.

Крайняя правая фигура в белом издает неприятный скрипучий звук. До Фейд-Рауты не сразу доходит, что это голос, цедящий слова унилингвы с размеренностью маятника.

- Посланники Унифицированного Кластера не намерены вступать в отношения с Домом Харконенов. Посланники Кластера не продают и не покупают товары, не ведут переговоры, не оказывают помощь, не вступают в союз торговый или военный.

Церемониймейстер кивает и ударяет жезлом об пол. Это служит сигналом к началу демонстрации.

В одной из граней летающего куба появляется черное отверстие. Ближайшая к кубу белая фигура извлекает из него необычный предмет – на взгляд Фейд-Рауты он похож на ружье, созданное несуществующей расой разумных насекомых. В руках посланца Икац оно оживает, светится изнутри зеленым огнем. По металлическим щупикам-отросткам пробегает неприятная дрожь. Ствол, выглядящий, как паучьи челюсти раскрывается.

- Улей-станнер, - скрипит голосом неотличимым от голоса первого унита машиннопоклонник. – Стоимость одного образца – девять миллиграмм специи. Стоимость тысячи единиц боеприпасов – четыре миллиграмма специи. Гарантированный урон от применения тысячи единиц боеприпасов – стандартная имперская полукогорта.

«Зачем им специя», - думает Фейд-Раута. «Неужели правда, что еретики ведут работы над синтезом искусственного меланжа и им нужен сырой материал? Однако, полукогорта, пять тысяч человек за стоимость одной дозы уличного нюхальщика».

- Щиты, - скучным голосом говорит барон Харконен, глядя в сторону и ни к кому не обращаясь.

- Проницаемость обычного боевого щита восемьдесят четыре процента, - скрипит машиннопоклонник.

Фейд чувствует, как каменеют охранники барона, слышит, как шумно сглатывает Саид. Внезапно пентащит, способный остановить роту сардаукаров, не кажется им таким уж надежным.

- Демонстрация может быть произведена, - завершает свою речь унит.

По сигналу церемониймейстера из незаметной двери на стороне гостей выталкивают электрическими палками раба. Его кожа покраснела от берсерк-наркотика, в руке нож, талия охвачена металлическим кольцом щита. Спотыкаясь, он шагает к посланникам Икац.

Ствол-челюсть поворачивается в сторону раба. Из улей-станнера вырывается рой гудящей металлической мошкары, которая облаком окружает жертву демонстрации. Дальнейшее завораживает и вызывает отвращение, как танцы дервишей-Тлейлаксу.

Раб пытается отмахнуться ножом от мошкары. Стальной рой облепляет его, просачивается сквозь щит. Крошечные механические насекомые проникают под кожу, дорожки вздутий протягиваются по телу раба. Когда они достигают груди и головы, ноги раба подкашиваются, и он падает на пол. Тело его на глазах убывает в размерах – машинный рой пожирает жертву изнутри. Не проходит и минуты, как от раба остается лишь шевелящаяся металлическая масса, которая постепенно застывает, превращается в бурый прах.

«Прекрасное оружие», - думает Фейд. «Но его применение делает бессмысленным сами каноны войны. Сила, ловкость, храбрость, коварство не имеют значения. Щепотка специи, всего лишь щепотка специи, клянусь Рогатой Матерью».

- Для целей демонстрации произведен избыточный расход одной единицы боеприпаса, - ставит точку унит.

Барон Харконен шевелит толстыми пальцами. Церемониймейстер угодливо сгибается в поясе. Обернувшись к посланцам Икац, он переворачивает жезл змеями вниз. Фейд-Раута понимает, что это жест отказа.
Улей-станнер исчезает внутри летающего куба. Барон поворачивается к Фейду и как ни в чем не бывало, произносит

- Мой драгоценный Питер часто повторял – «Ничто не убивает быстрее, надежней и дешевле, чем кинжал». И жадность, добавлю я, и жадность, мой милый Фейд. Девять миллиграмм специи это, а-аах, так дорого, по нынешним ценам.

«По ценам, установленным, тобой, дражайший дядюшка», - думает Фейд. Впрочем, с появлением у фрименов этого таинственного лидера, Муад Диба, цены растут и помимо воли Харконенов. Политая кровью специя дорога вдвойне.

- Следующий образец, - слышится лязгающий голос унита.

(продолжение следует)

Пассажир (вторая часть)

Рейс 1256, Берлин Нью-Йорк, высота 12 тысяч метров, один час, пятьдесят семь минут назад.

Пассажир рейса 1256, значившийся в документах, как Олаф Брюге, вошел в туалетную кабинку, аккуратно запер дверь за собой. Прислонил трость к умывальнику и обстоятельно помочился.

Профессиональный уролог удивился бы цвету его мочи – столь же насыщенно зеленой, как и цвет радужки Олафа.

Повернувшись к зеркалу, Олаф, собрал свои длинные волосы и заколол их старинной заколкой в своеобразную прическу, с торчащим вверх хвостом. Уши у него оказались столь же необычными, как и остальные детали его облика – плотно прижатыми к черепу, лишенными мочек и заостренными вверху. Левое ухо у него было пробито не меньше чем девятью серебряными гвоздиками с крохотными капельками агата на концах.

Олаф некоторое время разглядывал себя в зеркало. Потом достал из внутреннего кармана сюртука небольшую бутыль с высоким горлом. Аккуратно отвинтил пробку, плеснул на ладонь немного чернильного цвета жидкости, лишенной запаха. Провел испачканной пятерней по лицу, оставив извилистые полосы на лбу и щеках. Указательным пальцем провел поперечную черту вдоль переносицы, через губную ложбинку, разделил ей подбородок. Очень тщательно вытер руки и спустил салфетку в унитаз.

Бутыль он спрятал. Подождал некоторое время, пока необычный макияж, похожий на боевую раскраску, высохнет. Поднял ладонь. На среднем пальце он носил печатку с огромным изумрудом, ограненным в виде пирамидки. Олаф повернул кольцо пирамидкой к себе, положил ладонь на зеркало.

Ладонь двинулась вниз. Изумруд заскрипел по амальгаме. За ним оставался четкий, как шрам от скальпеля, след. Олаф начертил на зеркале несколько изломанных символов, похожих на скандинавские руны. Отвел руку, сжал ладонь в кулак и с силой ударил по изуродованному зеркалу.

В это мгновение самолет затрясло и у всех заложило уши, но пассажиры приняли это за эффект турбулентности.

Зеркало разлетелось на сотни мельчайших осколков, которые, вместо того, чтобы упасть вниз, серебристым туманом зависли в воздухе. На месте зеркала образовалось отверстие, сквозь которое была видна другая туалетная комната, намного больше и роскошней, чем та, в которой стоял Олаф.

Пассажир рейса 1256 подхватил свою трость и с невероятной змеиной ловкостью проскользнул в отверстие. За его спиной оно тут же затянулось белым пластиком, а зеркальные осколки забарабанили по резиновому покрытию пола.

(продолжение следует, первая часть здесь)

Солдат

- Хочешь любви, солдат? - спросила она.

Он не собирался останавливаться на этой окраине. Счетчик, мерно щелкавший еще десять минут назад, здесь зачастил, место было грязным. Да и без счетчика, по перекошенным, больным деревьям с белесыми наростами, по стеклянистым проплешинам вдалеке он мог сказать – Гнев здесь не прошел стороной.

Но он остановился. Может, потому что она сказала «солдат». Может быть, как-то особенно дрогнул ее голос. Он остановился, опустил рюкзак на землю. Костяшкой выбил папиросу из пачки. Прикурил от огнива, сощурился, дым от самороста ел глаза.

- Хочешь любви? - повторила она, призывно опираясь на дверной косяк.

Когда-то, до Гнева, это был высотный жилой дом. Теперь, как и везде, развалины. Черные провалы окон, непроглядная тьма подъезда. Он чувствовал взгляд со второго этажа, поверх неоперенного самострельного болта. Чувствовал и тех, кто ждал в темноте за ее спиной, слышал их тяжелое, болезненное дыхание сквозь угольные фильтры масок. Четверо, нет, пятеро. И двое наверху, стрелок и еще один.

Любовь обещала выйти короткой и кровавой. Не стреляют, хотят убедиться, что он идет один, что за поворотом дороги не спешит подмога. Он, оставив рюкзак, сделал три шага вперед. Стрелок наверху беззвучно выругался, ему теперь мешал чудом уцелевший в День Гнева козырек подъезда. Что ж вы так глупо место выбрали?

Он разглядывал ее, хрупкую, дрожащую на ветру в тонком платьице. Скольких уже таких прохожих убили на ее глазах? Скольких раздели, мертвых, и, может быть, пустили на мясо. Что делали с ней в перерывах между засадами?

Он не увидел в ее больших глазах страха. Или боли, или бессильной покорности. Она дрожала от холода, но не от того, что должно произойти. Может быть, она не была жертвой.

Она тоже разглядывала его. Военный камуфляж, маска на поясе, крепкая кожаная перевязь заплечных ножен, рукоять в проволочной оплетке у левого уха. Хороший хабар, потянет солидно, если взять непорченым. Осталось только взять.

- Ну, что же ты? – спросила она, выставляя вперед ногу.

Он молчал, пуская дым. Одному из тех, кто ждал в подъезде, надоело ждать. Он вышел из-за ее спины, сдвинул маску на шею и плюнул коричневым на землю. На его левой щеке цвела красная гнойная язва, в правом глазу толкались два слепых зрачка.

- Да какой он нахер солдат, - хрипло сказал местный. – Защитку напялил и сразу крутой. Крыса помойная, нычку гробанул с довоенным хабаром. А ботиночки хорошие, мне пойдут. Че стал, скидывай шкары и остальное тоже снимай. А то с трупа снимать заманаешься.

Они ждали, что он поведется, сделает еще два шага, и они набросятся на него впятером. Оглушат, чтобы не портить хабар, разденут. Бить будет тот, кто спрятался за косяком слева, высокий, с поднятой для удара дубиной.

Он докурил, щелчком отбросил папиросу. Медленно расстегнул ворот и вынул цепочку с номерным жетоном. Здоровый глаз местного расширился, дыхание участилось.

- Я солдат, - сказал он. – Могу показать метку Монастыря на плече, но это лишнее. Я ищу плохого человека. Я иду за ним уже неделю. Он должен был проходить здесь. Раз вы живы, или вы его не видели, или он договорился с вами. Если так, вам лучше забыть все, что он вам обещал. В Книге Живых сказано, что бывает с теми, кто слушает плохих людей. Каждое слово там правда.

Местный опять сплюнул, утер рот тыльной стороной ладони.

- Проходил здесь один до тебя, - сказал он, щурясь живым глазом. – Одет, как ваши монахи, но не монах. Ты зайди, посидим, спирта выпьем. У нас тут земля горячая, полезно спирту-то. Я тебе расскажу, куда он пошел.

Солдат вздохнул.

- Значит, он с вами все-таки говорил. Плохо. Очень плохо, - он убрал жетон под бушлат, застегнулся. – Не держи зла.

- Да на что? - притворно удивился местный.

Его отрубленная голова упала на землю, сохраняя удивленное выражение на лице. Девушка с визгом шарахнулась в сторону, но не убежала. Смотрела, как солдат, с окровавленным мечом – серой полосой стали с прямоугольными отверстиями , вырезанными для облегчения лезвия – входит в подъезд.

В темноте двигались тени, тускло отблескивал солдатский меч. Выждав, она поднялась вслед за солдатом на второй этаж, обходя неподвижные тела у ступенек. Отдернула тряпку, закрывавшую дверной проем.

Из стены у входа торчал болт. Еще один, разрубленный пополам лежал на полу. Стрелок, скорченный, мертвый, лежал возле двух разряженных самострелов. У стены свернулся калачиком, закрыв голову руками, мальчик лет десяти. Живой.

Солдат стоял на коленях возле стрелка. Он вытер меч об одежду мертвеца, вернул его в ножны за спиной. Левой рукой закрыл мертвецу глаза, руку оставил лежать на его лице. Глаза солдата были закрыты, губы шевелились.

Она начала снимать платье. Сбросила бретельки, опустила его до пояса, открывая молодую крепкую грудь. Солдат открыл глаза.

- Оставь, - сказал он. – Лучше помолись вместе со мной. Кто они были тебе?

Она опустилась на колени напротив него.

- Тот, кого ты первым, - ее голос дрогнул. – Брат. Мой, - она кивнула на мальчишку у стены. – И его. Нас не было, когда он говорил с плохим человеком.

- Я знаю. Поэтому вы живы. Зло вас не тронуло.

Она смотрела мертвеца.

- Это Павел. Они с братом выросли. Вместе придумали, ну, здесь на окраине, это…

Солдат кивнул, показывая, что понимает, о чем речь.

- У Павла месяц назад ноги начали отказывать. А этот, который здесь вчера проходил, положил ему руку на лоб, вот, как ты сейчас. Пошептал и Павел начал опять ходить. И брату сказал, что тот, сможет видеть, если, ну…

- И явлены ими будут чудеса, - сказал солдат. – Спасение они будут обещать каждому, но не спасение они несут, а погибель.

Она вздрогнула.

- А правда, что у них из ран кровь не течет? У плохих людей?

- Правда. Они не люди, мы просто их так называем. Они сосуды для злой воли, которая прорвалась в наш мир в День Гнева. Это все, что нужно знать солдатам. Монахи несут в мир спасение, мы возмездие. Мир и меч. Так написано в Книге Живых.

- Я говорила брату, я видела сны. Но он не слушал. Он совсем другим стал, после того, как плохой человек говорил с ним, - она сглотнула комок в горле, сжала руки в кулаки. – Ты найдешь его?

- Плохого человека? – солдат кивнул. – Найду. Он не успел уйти далеко. Но сначала я прочту молитву над заблудшими братьями. Над Павлом, твоим братом и остальными. Потом мы их похороним. И тогда зло больше не будет иметь над ними власти.

- Как тебя зовут, солдат? – спросила она. – Я спрашивала тебя во сне, но ты не ответил.

Он снял жетон с шеи и протянул ей. Крохотная металлическая пластинка холодила ладонь. На ней была выбита звезда – символ защиты от зла. И цифра семь.

- Я Седьмой, - сказал солдат. – Пока я ношу этот жетон, пока плохие люди ходят по земле, у меня нет другого имени, - он взял обратно жетон, приложил на мгновение к губам и повесил обратно на шею. - А теперь, молись со мной, сестра.

Джаггернаут

Тема огромных разрушительных конструктов, будь то приводимые человеком в движение силовые доспехи или древние гиганты Реликты, меня не отпускает. Мне довелось написать мини-новеллу для проекта Аструма "Джаггернаут". По прочтению рекомендую и остальные тексты на сайте, я к ним не имею отношения, но они написаны очень талантливо и прекрасно передают атмосферу мира.

Сайт игры:
http://www.jugger.ru/

Спасибо главному создателю игр Аструма Саше Ващенко, моему хорошему другу, за вдохновение для рассказа.
Спасибо Мише Вербицкому за крохотную цитату из его неистового блога )
Автор превосходной картинки - Лео Хао
Автор первоначальной концепции джаггернаута - Роман Папсуев

Collapse )

Оружие Анкхама

Вы знаете, что такое клинки Анкхама?

Их куют в запретных пещерах дальнего фейма Анкхам, там, куда не долетают соленые брызги и крики чаек. Девять слепых кузнецов отдают свое мастерство одному клинку. Когда их молоты касаются стали первый раз, кожа кузнецов гладка и тела их ни разу не ведали женской ласки. Когда приходит время в последний раз закалить клинок в холоде подземных вод, виски кузнецов седы, а морщины рассекают их бритые лбы, как трещины скалы острова Анкхам. Девять раз по девять лет трудятся мастера над каждым клинком, потому не берет их клинки ни ржавчина, ни усталость железа, ни лихая ворожба.

Нет равных этим клинкам ни на островах Осколков, ни в землях Акмеона. Нет им соперника, а значит нет и цены, потому клинки Анкхама не продаются за деньги.

Вы знаете, что такое пистоли Анкхама?

В заброшенных скитах острова, который не найдешь на картах, трудятся над ними мастера, в чьих глазницах, окаймленных серебром, сверкает лазоревый жемчуг. Их пальцы, покрытые синей вязью саллаховых рун, без устали вытачивают детали, соединяют их в безупречный механизм смерти. Раз в девять лет старший мастер сверяется с чертежом, вытканным из кварцевых нитей на каменной стене. Его безмолвный кивок разрешает продолжать работу. Стоит мастеру покачать головой, как заготовка опускается в раскаленное горнило, а его подручные покидают пещеру. Они поднимаются на печальную скалу о подножье которой бьется седая волна. Здесь им разрешено смыть позор, вскрыв себе яремную вену осколком камня.

Сердце пистоля – ствол, выточенный из анкхамского гранита. Он легче металла и нет силы, способной разорвать его. Припасы к пистолю – синий порох, в который добавляют местные водоросли и пули, выточенные из лазоревого жемчуга. Говорят, что на каждую пулю заранее нанесено имя ее жертвы, потому что мастерам Анкхама ведомы все пути, земные и небесные.

Молва зовет пистоли Анкхама оружием судьбы.

На закате дня старейший из мастеров соединяет клинок и пистоль в единое целое и нарекает оружием тайным именем. Лишь тот, кто сумеет угадать его, будет владеть оружием по праву. В руках других оно обратится в мертвый груз.

Вы знаете, кто такие стрелки Анкхама, известные также, как скитальцы феймов и островные пищальники? Вы, может быть, слышали сказания о них, полные лжи и противоречий. Возможно, вам случалось видеть кого-то из них, облаченных в долгополые плащи и широкие шляпы. И никогда вам не доводилось вступать с ними в бой, потому что вы живы, а те, чьи имена начертаны на жемчужных пулях, мертвы.

На рассвете девять будущих стрелков ступают на запретную землю Анкхама, имея с собой лишь флягу с родниковой водой, немного синего пороха и единственную пулю. Восемь из них останутся здесь, под серым небом дальнего фейма и их души будут чайками кричать в небесах. Девятый потеряет в красных скалах свое имя и память, а обретет силу, знание и оружие.

Здесь начнется его странствие.

Молотобоец

Разумеется, я не мог обойтись в романе без шагающих боевых машин, приводимых в движение силой пара и флогистона :)

Представляю вам паровоина по имени "Молотобоец", на котором герои "Черного льда" совершат немало подвигов. Автор картинки amok_komaРоман Папсуев.



«Молотобоец», пригнанный на задворки «Куницы», был первым паровоином, которого Миха видел вживую, а не на картинке.
Надо сказать, знакомство было незабываемым.

Главная труба, декорированная под цилиндрический шлем с глазной прорезью, приходилась вровень с крышей «Золотой Куницы». Шириной «Молотобоец» был в половину главной улицы Граня.
- Ух! – сказал Миха, задирая голову.
Из прорези на «шлеме» вырывались искры и язычки пламени. Грозное и жуткое зрелище. Бронированное тело нависало над Михой, над гостиницей, грозя раздавить их в кашу. Не делая разницы между человеком и зданием. Опущенные руки паровоина венчались завидными кулаками – такими можно сокрушить стену, вбить в землю всадника вместе с йотуном или лошадью. На плечах «Молотобойца» возвышались пушечные башенки.
- Нравится? – спросил Дан.
Миха часто закивал головой. Корпус паровоина был расписан тем же узором, что и кайелах Дана. Коленные пластины были оскаленными мордами чудовищ с торчащими бивнями. Не только украшение, но еще и средство против вражеских латников.