Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Пассажир (пятая, заключительная часть)

Рейс 1256, Берлин Нью-Йорк, высота полторы тысячи метров, шесть часов сорок семь минут спустя.

Хайке никогда не забудет момент, когда прямо перед ней открылась дверь туалетной кабинки. Той самой, запертой сразу, как обнаружилась пропажа пассажира с двенадцатого ряда.

Стюардесса сделала два шага назад, села на пустое сиденье. Ноги не держали. Первая пришедшая ей в голову мысль была до смешного нелепой: «Меня и Михеля уволят». В Нью-Йорке, в аэропорту их ждала спасательная служба, полиция, поисковая бригада с собаками.

Пассажир, исчезнувший над Атлантикой и вернувшийся на рейс перед посадкой, вежливо улыбнулся Хайке и, постукивая тростью, направился на свое место. Его провожал множественный изумленный шепоток. Заглянув в туалетную кабинку, Хайке обнаружила опущенную крышку унитаза, чистый умывальник и целое зеркало.

Она еще не знает, что у трапа самолета ее и других пассажиров рейса 1256 вместе с бригадой К-9, полицией, антитеррористической группой и спасателями из службы 911 будет встречать странный маленький человек. Он будет одет в клетчатое пальто и высокий черный цилиндр. За лентой цилиндра у него будет багряно-золотой кленовый лист, таким же цветом, цветом нездешней осени заблестят его глаза.

Под их взглядом пассажиры рейса 1256 один за другим забудут загадочного Олафа Брюге. Удивленно переглянутся Хайке и Михель, увидев какую встречу им приготовил аэропорт. Да и сами спасатели и полицейские начнут хвататься за рации, запрашивая руководство – какого их заставили топтаться перед берлинским рейсом?

Никто не заметит вышедшего последним Олафа. А человечка в клетчатом пальто никто и не видел с самого начала. Только лениво помахивающие хвостами собаки поглядывали в его сторону и тогда он, хитро улыбаясь острыми зубами, прикладывал к губам палец.

Они встали друг напротив друг друга. Олаф поклонился, прикладывая кулак к груди. Человечек прикоснулся к ободу цилиндра.

- Я слышал сегодня в нашем доме праздник, - сказал человечек на древнем наречии, звучавшем в долинах Шотландии задолго до первых людей.

Олаф молча откинул волосы с левого уха. Человечек глазами пересчитал серебряные гвоздики. Его сморщенное, как печеное яблоко, лицо расплылось в улыбке.

- Добрые вести для народа холмов, - сказал он. – Воистину добрые вести. Поспешим же, мой друг, чтобы успеть на пир. Феи станцуют для нас и пикси угостят нас старым добрым медом. А потом…

- А потом я вновь смогу уснуть, - сказал Олаф. – До тех пор, пока ты вновь меня не призовешь меня. И когда-нибудь, Король Осени, мой долг будет выплачен.

- Но это будет потом, - подхватил маленький человечек. – А пока идем, прогуляемся по радужному мосту. Нас ждут дома.

И они пошли бок о бок, прямо по взлетной полосе. Холодный ветер закружил невесть откуда взявшиеся желтые листья ведьминым хороводом. Те немногие, кто случайно смотрели им вслед, видели лишь, как в безоблачном небе выгибается невесть откуда взявшаяся радуга. И спрашивали удивленно друг у друга: «А вы, скажите, вы тоже ее видите?».

Для них радуга всего лишь атмосферное явление, а не мост между миром людей и эльфов и не крыша сокровищницы Оберона, повелителя фей, пикси и лепреконов. Люди счастливы в своем неведении.

(конец, первая часть здесь, вторая часть здесь, третья часть здесь, четвертая часть здесь)

Дверь

- У меня хорошая работа, - сказал человек, приехавший по вызову.

Его номер мобильника был написан на визитке, приклеенной к двери подъезда. Он оказался полным, высоким, усатым, похожим одновременно на Жана Рено и певца Шафутинского. Александра такое сходство позабавило, оно как бы помещало человека на границу между фильмами Бессона и лихим кабацким блатняком.

- Ну, да, - сказал Александр. – Слесарь это достойная профессия. Ведь вы слесарь?

Человек отчего-то обиделся. Поставил на ступеньку потертый чемоданчик с инструментами, рукой в перчатке с обрезанными пальцами оправил кожаное пальто.

- Я открываю двери, - с достоинством сказал он.

- Вот-вот, - обрадовался Александр. – Вы-то мне и нужны. Замок заклинило, полчаса домой попасть не могу.

Человек покивал. Вопреки ожиданию Александра, он и не думал обращать внимания на железную дверь, за которой находилось все, что было Александру дорого в этой жизни. Кровать, купленная в Икее, телевизор с blue-ray проигрывателем, микроволновка. Человек разглядывал Александра с эдаким профессиональным прищуром.

- А вы уверены, что ваш дом здесь? – спросил он.

Теперь уже обиделся Александр.

- Вы, что же, подозреваете, что я вор и ломлюсь в чужую квартиру? – спросил он, повышая голос.

Человек замахал на него руками.

- Нет, что вы, что вы. Я совсем не об этом. Я вот, что хочу узнать, у вас же бывает ощущение, что вы оказались не на своем месте? В чужом времени, среди чужих людей.

Про себя Александр с ним согласился. Такое приключалось частенько. Последний раз, не далее чем вчера, на оживленном корпоративе. Вид пьяных коллег, передающиеся шепотом сплетни, кто с кем спит, танцы на столах и игра в бутылочку с сотрудницами бухгалтерии. Весь вечер его мучил один единственный вопрос: «что я здесь делаю».

Если задуматься, этот вопрос он задавал себе всю жизнь. Странно, что подобные мысли в нем пробудил слесарь, не желающий называться слесарем.

Вслух Александр сказал другое

- Послушайте, время уже позднее, я проголодался, хочу спать. Вы займетесь замком или мне другого сле… мастера вызвать?

Куда звонить Александр понятия не имел. Разве что в МЧС. К счастью, уговаривать усача не пришлось. Он, недовольно бормоча, присел на корточки, распахнул свой чемоданчик и принялся ковыряться в замке.

- Вот вы знаете, - обратился он снова к Александру. – Вы не первый у меня такой клиент. Со стороны посмотришь, человек как человек. Пальто, шарф, ноутбук на плече. А в глаза заглянешь, там покоренные короли на коленях, горят галеры, рушатся царства. Война, походы, сокровища, пленные принцессы.

В замке что-то щелкнуло. Александр счел, что это обнадеживающий знак. На болтовню усача он решил не обращать внимания, правда, пока получалось плохо. Была какая-то глубинная правда в его словах.

- Вы же живете, как в цепях, - продолжал тот, запуская в замок кусок стальной проволоки. – Вам имя подарили, как доспех, имя воина и завоевателя, а вы… вы кто по профессии?

- Начальник отдела системной интеграции, - машинально ответил Александр.

- Вот! – усач оторвался от своего занятия, чтобы поднять палец. – Начальник отдела! Вам бы под командование три дюжины наемников, рогатого коня, поющий меч, вы бы за год себе трон завоевали в каком-нибудь тихом королевстве. А вас, что ждет через год? Повышение? Премия к окладу?

Александр не нашелся, что сказать. Было очевидно, перед ним безумец. Городской сумасшедший. Очень хотелось надеяться, что тихий и обученный вскрывать дорогие английские замки.

- И вот только представьте, Александр, что вам выпал шанс. Всего один раз в жизни, больше не будет – открыть дверь и войти в другую жизнь. В жизнь, для которой вы рождены на самом деле. Где все по настоящему, любовь, предательство, измена, дружба. Жить не ради бумажек, не ради столового набора и новой суперплазмы , а ради славы или смерти. Вы бы согласились?

Александр не сразу понял, что безумный монолог прерван вопросом. И что усач сложил инструменты в сумочку, стянул перчатки и протирает руки кусочком ветоши. Александр хотел спросить, удалось ли справиться с замком, но вместо этого решил ответить. То ли, чтобы подыграть потенциально опасному безумцу, то ли потому, что ему самому захотелось узнать свой ответ.

- Я бы согласился, - сказал он, глядя в глаза усача. Тот смешно щурился, из-за спины Александра светила лампочка. – Детей у меня нет, с женой я развелся два года как. И если честно, все это, - он обвел рукой стены подъезда, жестом раздвигая их до горизонта, - все это мне поперек горла. Только что толку? Это все фантазии. Я такими увлекался в детстве, спасибо, что напомнили. Кстати, - он спохватился. – Мы с вами, что знакомы? Я же вам не говорил, как меня зовут

- Говорили, говорили, - покивал усач. – По телефону, когда вызывали. Представились, потом уже адрес назвали.

- Да-а, - протянул Александр. – Наверное, сказал.

- А замочек у вас простенький, вам бы его заменить. Там цилиндр расшатался, поэтому ключ заскочил. Я его на место вставил, проблем быть не должно, но вы все равно замените. Район тут не очень спокойный.

- Обязательно, - Александр устыдился своих подозрений относительно усача. Перед ним был нормальный дядька, мастер, видимо, своего дела. Ну, с небольшим прибабахом, любитель всякой фантастики. Ничего страшного. – Сколько я вам должен?

- А, три тысячи рублей, как по телефону договаривались.

Усач взял деньги, аккуратно сложил, спрятал в карман пальто.

- Вы обращайтесь, если что, - сказал он. – Звоните.

- Обязательно, - Александру не терпелось зайти домой, стянуть ботинки и залезть под душ. – Спасибо вам за работу.

Усач улыбнулся.

- Хорошая работа сама по себе благодарность. Но если вдруг надумаете через годик – одарите парой виноградников на юге. Всегда мечтал осесть, заняться виноделием. Всех вам благ.

- Ох, опять вы за свое, - сказал Александр в удаляющуюся кожаную спину, - До свидания.

Слова про виноградники его позабавили. Все-таки дядька был с фантазией. Улыбаясь, Александр, распахнул дверь. Из квартиры на него повеяло знакомым запахом сигарет и освежителя воздуха «Лаванда», он шагнул в темноту, нашаривая выключатель на стене.

Спускаясь по горной тропе к лагерю, он все еще продолжал улыбаться. В ответ ему улыбнулся и караульный, улыбкой его встретил одноглазый десятник у костра.

- Хорошее настроение, командир? – спросил одноглазый. – Поешь с нами? Похлебка заварилась как раз.

- Хорошее, Феликс, - Александр принял из рук десятника горячую плошку. – Я встретил в горах человека из местных. Забавный такой усач-виноградарь. Дал ему три золотых. Завтра он проведет нас в тыл королевскому патрулю. Ударим на рассвете.

- Добро, - десятник кивнул. – Ты ешь, командир, я скажу ребятам, чтобы не распрягали рогатых.

Пока десятник хрипло отдавал команды, Александр выхлебал плошку до дна. Спать не хотелось, да и какой сон перед боем?

Он вынул из ножен меч, положил на колени и повел по лезвию оселком. Древняя сталь, предчувствуя завтрашнюю кровь, тихо запела на языке своих мертвых кователей. Оно пело про смерть, про славу, про дальние страны, и Александр никак не мог прогнать улыбку со своего лица.

В костре с хрустом ломались от жара ветки. За его спиной вполголоса переговаривались бойцы, каждый из которых был обязан ему жизнью как минимум раз. Когда он отрубит голову старому королю, отрубит вот этим самым поющим мечом, они станут баронами и князьями. Они знают об этом, потому пойдут с ним до конца.

Феликс вернулся, сел рядом, протянул руки над огнем. Единственный глаз циклопа в середине лба отсвечивал багрянцем.

- Вот скажи, Феликс, - спросил Александр. – Променял бы ты нашу жизнь, на какую-то другую?

Феликс задумался. Циклопы убивают быстро, а вот думают не спеша. Не потому, что глупы, а потому, что знают цену опрометчивых слов.

- У нас хорошая жизнь, командир, - наконец ответил он. – Другой не надо. У моего народа есть поговорка: жизнь выбирают, а смерть выберет сама. Я свой выбор сделал, я о нем не жалею.

Александр, пробуя остроту заточки, взмахнул мечом ,и тот загудел, соглашаясь, с циклопом.

- Да, - сказал Александр, улыбаясь десятнику, костру, верной боевой стали, лихим наемникам и завтрашней битве. – У нас хорошая жизнь.

Святогор



Ему снятся тяжелые сны.

Снятся развалины городов и вороны, пирующие на распластанных телах. Снится небо, набухшее закатом, как кровью рана, низкие свинцовые облака. Снится неумолкающий вой ветра, хриплый собачий лай, стоны умирающих. Тот ветер пахнет гарью, обреченностью, смертью.

Ему снится война.

Ему не снятся победы, хотя он одержал их немало. Он не видит счастливые лица товарищей на привале, не слышит удалые песни у костра. Давно распались прахом их костры, умолкли песни, смерть прибрала его товарищей. А кто остался жив, навеки отвернулись от него.

На той войне он сражался в одиночестве.

Столько зла он видел и причинил сам, что сначала душа его, а потом и тело покрылись каменной коркой. Заледенело его когда-то горячее сердце и дыхание стало лютым, как ветра северных кантонов. Ни враги, ни бывшие друзья не знали от него пощады.

Во сне он слышит, как их души, ставшие неприкаянными призраками, зовут и проклинают его.

«Святогор, за что ты убил нас?» - вопрошают они.

Он не знает ответа. Он забыл, из-за чего началась война и на чьей он был стороне. Он помнит лишь, что враги не могли найти на него управы и тогда они прибегли к обману. В крохотную переметную суму спрятали они неподъемную тяжесть и вручили ее Святогору, как почетный трофей.

«Глупый, глупый Святогор, каменная голова», - глумятся призраки.

Взялся великий воин за ремни сумы, дернул и по колено вошел в сырую землю. Дернул снова и оказался в земле по пояс. Часть его силы несметной ушла в заколдованную суму, ослабел богатырь. Бросились тогда враги на него несметными полчищами, да снова не сдюжили. Раскидал он их, посек, заморозил ледяным дыханием.

«Победил ты нас, Святогор», - шепчут ему призраки. «Да толку для тебя чуть».

Правду говорят они. В тот нелегкий час предал его последний друг, верный спутник. Ударил он богатыря в спину, да так, что голова скатилась с могучих плечей. Стукнулась она о землю, расколола ее до самых недр. Гром прогремел такой, что могучие грифы попадали с небес. Кончилась война, но не мучения Святогора.

«Где голова твоя, богатырь?», - кривляются призраки. «Где меч твой?». «Где бродит тело твое?».

Кричит и стонет Святогор во сне. От его крика скисает молоко у коров и мертвыми рождаются жеребята. Не видать воину покоя даже в смертном сне, столетиями не смолкают призрачные голоса в его голове – угрожают, рыдают, насмешничают.

И вдруг стихают. Лишь один голос, живой, не похожий на призрачные стоны, зовет его:

«Святогор! Проснись, Святогор!»

Не веря, богатырь открывает глаза, полные ледяной, запредельной синевы. Сквозь мглу и пляску снежных духов он видит человека в плаще, покрытом знаками силы. Под ногами человека диск из колдовского металла, парящий вопреки земной тяжести. В руках живой яростный огонь. На лице решимость. На губах имя богатыря, произнесенное в третий раз.

«Святогор», - говорит человек, победивший призраков былого. «У тебя нет ног, чтобы идти, но я зову тебя с собой. Обещаю, я верну тебе тело, оружие и поруганную честь. Если я солгу – сокруши меня, как лавина былинку. Если я говорю правду – служи мне до скончания вечности».

Они смотрят друг на друга, боевой маг и Реликт. Разлепляются каменные губы, чтобы нарушить тысячелетнее молчание.

«Многие приходили сюда, маленький человек, чтобы заставить Святогора служить себе. Они вокруг тебя, навеки застывшие в ужасе между миром живых и мертвых. Мне стоит лишь дыхнуть и ты станешь одним из них. Чего будут стоить тогда твои обещания?»

На лице человека улыбка. В его сердце нет страха.

«Ты велик и страшен, Святогор, спору нет», - говорит он. «Но я не боюсь тебя. Испытай меня и если я устою, то станет по моим словам».

Он поднимает руки, и огонь между его ладоней разгорается ярче. Так ярко, что даже ледяным глазам Святогора становится тяжело смотреть на него.

«Что же», - гремит богатырь, - «Коли ты не боишься смерти, да будет так!».

И выдох Реликта рождает бурю.

www.warelics.ru

Вечер мертвых поэтов

У меня есть друзья. Один бывший боксер, который после очередного боя потерял способность двигать всем, кроме век, синдром "человека в клетке". И его жена, девочка-аутистка, слепая на оба глаза. Они пишут прекрасные стихи, разумеется.

Сегодня мы устроили поэтический батл, результаты которого я буду выкладывать пару дней. Начну со стихов, которые они написали по мотивам моей ранетки "Оливка".


Аутистка:

Милая, слушай, твои сериалы
Заноза в душе. Тишину бы послушать.
Про поцелуи – Читай мануалы.
И приготовь-ка мне суши
На ужин.
Мне теплоты не хватает до жути.
Давай, дорогая, про музыку мира,
А ты все пиздишь про какие-то Гуччи.
Все лучше про звезды, про краски эфира...
А может, ну на хуй. Туши лучше свет.
Ебаться?
Ну нахуй?
Ну нет, так нет.


Боксер

Нам слова не нужны, мы общаемся жестами
Мы свою тишину нежно холим и пестуем.
Мы не то чтобы как-то, надоели друг другу
Просто жизнь перестал быть яркой, упругой.

Мы не рвем тишину, мы свернувшись клубочком
По краям на диване в монитор пялим очи
Нас не радует губ чужих влажная близость
Изучаем новинки, что выпустил Blizzard

Но в какой-то момент "налей" пишем в аську
А потом молча пьем, без тостов и без страсти.

Зеленая олива, что ж ты натворила.

Оружие Анкхама

Вы знаете, что такое клинки Анкхама?

Их куют в запретных пещерах дальнего фейма Анкхам, там, куда не долетают соленые брызги и крики чаек. Девять слепых кузнецов отдают свое мастерство одному клинку. Когда их молоты касаются стали первый раз, кожа кузнецов гладка и тела их ни разу не ведали женской ласки. Когда приходит время в последний раз закалить клинок в холоде подземных вод, виски кузнецов седы, а морщины рассекают их бритые лбы, как трещины скалы острова Анкхам. Девять раз по девять лет трудятся мастера над каждым клинком, потому не берет их клинки ни ржавчина, ни усталость железа, ни лихая ворожба.

Нет равных этим клинкам ни на островах Осколков, ни в землях Акмеона. Нет им соперника, а значит нет и цены, потому клинки Анкхама не продаются за деньги.

Вы знаете, что такое пистоли Анкхама?

В заброшенных скитах острова, который не найдешь на картах, трудятся над ними мастера, в чьих глазницах, окаймленных серебром, сверкает лазоревый жемчуг. Их пальцы, покрытые синей вязью саллаховых рун, без устали вытачивают детали, соединяют их в безупречный механизм смерти. Раз в девять лет старший мастер сверяется с чертежом, вытканным из кварцевых нитей на каменной стене. Его безмолвный кивок разрешает продолжать работу. Стоит мастеру покачать головой, как заготовка опускается в раскаленное горнило, а его подручные покидают пещеру. Они поднимаются на печальную скалу о подножье которой бьется седая волна. Здесь им разрешено смыть позор, вскрыв себе яремную вену осколком камня.

Сердце пистоля – ствол, выточенный из анкхамского гранита. Он легче металла и нет силы, способной разорвать его. Припасы к пистолю – синий порох, в который добавляют местные водоросли и пули, выточенные из лазоревого жемчуга. Говорят, что на каждую пулю заранее нанесено имя ее жертвы, потому что мастерам Анкхама ведомы все пути, земные и небесные.

Молва зовет пистоли Анкхама оружием судьбы.

На закате дня старейший из мастеров соединяет клинок и пистоль в единое целое и нарекает оружием тайным именем. Лишь тот, кто сумеет угадать его, будет владеть оружием по праву. В руках других оно обратится в мертвый груз.

Вы знаете, кто такие стрелки Анкхама, известные также, как скитальцы феймов и островные пищальники? Вы, может быть, слышали сказания о них, полные лжи и противоречий. Возможно, вам случалось видеть кого-то из них, облаченных в долгополые плащи и широкие шляпы. И никогда вам не доводилось вступать с ними в бой, потому что вы живы, а те, чьи имена начертаны на жемчужных пулях, мертвы.

На рассвете девять будущих стрелков ступают на запретную землю Анкхама, имея с собой лишь флягу с родниковой водой, немного синего пороха и единственную пулю. Восемь из них останутся здесь, под серым небом дальнего фейма и их души будут чайками кричать в небесах. Девятый потеряет в красных скалах свое имя и память, а обретет силу, знание и оружие.

Здесь начнется его странствие.

Кальян

Когда отступает дневной жар и на небосводе проступают знаками тайны Ас, Кесиль и Хима я возлагаю мою бритую голову на расшитую наложницами подушку. Под сенью персикового дерева в моем саду я раскуриваю вечерний кальян.

Когда мне исполнилось девять, я посвящал этот час чтению сур и карт звездного неба. Я узнавал тайные имена аль-малаика, исторгающих души из тел железными крючьями и предстоящих небесному престолу. Мне открывались тропы, которыми они следуют меж созвездий. Засыпая, я грезил небесными странниками, с чьих крыльев на меня смотрели тысячи глаз, подведенных сурьмой. Только так можно не ослепнуть от блеска клинков пророка, отделяющих истину от лжи и веру от заблуждения.

Когда мне исполнилось четырнадцать, в час заката я объезжал седогривых жеребцов. Их доставляли из земель, где вместо одного пророка почитают дюжину, а на запретных изображениях аль-малаика рисуют четыре лишних крыла. Расседлывая жеребца, я думал о бесстыдных одеждах женщин тех краев. Об их мужчинах, которые так трусливы, что отправляются в бой, закованными в железо с ног до головы. Об их мудрецах, которые рассматривают небеса сквозь стекла, не ведая, что истина являет себя человеку тремя способами - в танце дервиша, в дыму хаша и в объятиях женщины, знающей имя, которым нарекли тебя при рождении. Все остальные пути ложны и ведут к заблуждениям, неверному толкованию сур и застою дурной желчи.

В восемнадцать я объезжал не жеребцов, но чернооких кобылиц, не разбирая между замужними и незамужними, живущими в городе и пустыне, покрывающими запястья знаками и купающими волосы в верблюжьем молоке. Я спешил познать каждую из них и, познав, тут же бросал ради следующей. Ночью мой дом полнился жаркими стонами, а днем я читал вслух мои неуклюжие рубаи, воспевающие перси и лягвии, трепетное дыхания и румянец, предваряющий исполненную страсть. Я был полон любовью и я был вечен. Я не знал, чем пахнет песок, напитанный кровью так, что цвет его навсегда становится красным.

В двадцать один я узнал смерть. Легкоперую свистящую смерть, живущую на наконечниках стрел, схожих формой с древесным листом. Быструю гибкую смерть, скользящую меж ребер на раздвоенном змеином языке копья. Смерть, падающую с небес на изгибе сабли. Напитанную трупным ядом смерть, укрытую в рукаве хашишина. Долгую смерть от вспоротого живота и личинок, заводящихся в кишках. Смерть, отдыхающую на дне отравленного колодца, в ожидании детского лица, которое склонится над ней и протянет глиняную плошку.

Смерть подстерегала меня в тени оазисов, в шатрах друзей и в собственном доме. Она назначила мне встречу в Самаре и я сравнял Самару с землей. Она следовала за мной по пятам, пока ее не стали путать с моей тенью. В то время я выбирал для поединков с врагами закатный час и поворачивался спиной к солнцу. Моя тень - длинная, уродливая, нечеловеческая - вселяла в их сердца трепет, который я изгонял оттуда сталью. Вместе с жизнью. Так мы стали дружны с моей тенью, с верной подругой смертью. Подобно заморскому толкователю сур я назвал ее своей сестрой.

Когда мне исполнилось тридцать, я узнал равнодушие. Меня ничто не заботило больше, и в час заката я придавался безделью и созерцанию листвы персикового дерева. Мои сабли, которые я назвал в честь клинков пророка и носил прикованными серебряными цепочками к запястьям, ржавели теперь, прибитые к стене. Вино на дне кувшина обратилось в уксус, наложницы оставили меня для запретных трибадийских утех и, понурив голову, переступал у стойла жеребец, купленный у пустынных конокрадов за звон монет и посвист стали.

В поисках ускользающего смысла я прибег к наставлениям дервишей и трубке, наполненной хашем. Все это, чтобы узнать - истина, открытая дервишам зыбка, как узор муравьиных троп, а в дыму хаша переживают смерть миры, в которых я не был рожден, а значит не найду там ответа на свои вопросы. Перебрав все доступные мне способы вернуть сладость плоду жизни, я пустился на поиски женщины, которая знала имя, данное мне при рождении.

Десять лет спустя, когда пыль тысячи дорог окрасила мою бороду и волосы в цвет горных вершин, а спина согнулась от усталости, я встретил ее. На закате она окликнула меня у колодца давно забытым именем и протянула мне глиняную плошку с водой.

- Пей быстрее, - сказала она. - На дне трещина и вода уходит.

Я сделал первый глоток и увидел себя, лежащим в тени персикового дерева. Лицо мое было брезгливым и скучающим одновременно. Передо мной склонялись наложницы и лежали изысканные яства, а я лишь зевал, не заботясь прикрывать рот рукой. Я мог бы повелевать народами и стяжать величайшие в мире богатства, я мог стать новыми пророком и напоить пустыню водой - но я провел это время, не беспокоясь ни о славе, ни о продолжении рода. Клянусь звездой, взошедшей над моей колыбелью, в персиковом дереве было больше смысла, чем во мне в то время.

- Не кори себя, - сказала она. - Годами ты смотрелся лишь в себя, как в зеркало и устал отражать то, что видел. Ты нашел в себе силы подняться и отправиться на поиски, а не сгинул между корней. Гордись.

Я промолчал и снова отпил воды. Вода была соленой, как кровь, а в плошке я увидел лица врагов, сраженных мной. Их было много, куда больше, чем я мог вспомнить. Я почувствовал боль и увидел, как вспухли шрамы на моих запястьях - там я носил браслеты, к которым цепочками крепились сабли.

- Неужели тогда я жил, чтобы убивать? - спросил я.

Она пожала плечами.

- Ты убивал, чтобы не убили тебя. Ты укротил смерть в конце концов и сделал ее своей слугой. Может ли воин желать большего? Тебе не о чем жалеть.

Я сделал третий, последний глоток, ибо чаша опустела. Женские стоны зазвучали в моих ушах, кровь вспыхнула в жилах земляным огнем, которым сжигают боевые корабли. Я помнил, как рождается, расцветает и угасает страсть. Как увлечь женщину собой, как заставить ее забыть дом, мужа и запреты пророка. Вспомнил три вида даров, которыми следует склонять женщину к близости - дары запаха, дары прикосновения и дары откровенности. Я вспомнил так много, но не мог вспомнить ни имен, ни лиц женщин, которых любил и которые любили меня.

Я посмотрел на нее в поисках утешения, и она улыбнулась светло и нежно, и голос ее был звонок:

- Да, все было зря. Ты смотришь на меня и понимаешь, что те закатные часы мимолетной похоти и ее осуществления минули, не оставив ничего. И раз чаша опустела, я скажу тебе главное, то, ради чего я ждала тебя здесь. Ты пустился на поиски меня слишком поздно. Когда тебе было восемнадцать, меня затмевали красавицы с браслетами на щиколотках и запястьях. Когда ты стал старше, ты не слышал мой зов за звоном кровавой стали. А в тридцать тебе было плевать на меня и так продолжалось три долгих года.

Она приблизила свое лицо к моему и я ощутил ее запах, знакомый едва ли не с утробы - запах корицы.

- Ты опоздал. Я не раскрою тебе свои объятия, ведь ты стал стар и уродлив, а я все так же молода. Я забуду имя, данное тебе при рождении, ради прозвищ молодых жеребцов, которые будут ласкать меня вместо тебя.
Я исчезну, а ты потратишь бесценное время своей ускользающей жизни на поиски. И в конце ты без сил, без желаний, без радости будешь лежать под кроной бесплодного дерева. В дыму кальяна ты будешь пытаться отыскать все, что забыто, но даже истинного имени своего не сможешь вспомнить. А когда уголь в кальяне угаснет, я явлюсь тебе на одно короткое мгновение, чтобы наполнить твое немощное сердце тоской и болью. Поверь мне, так будет. Я видела будущее в глиняной чаше, открывшей тебе образы прошлого.

- Мне стоило бы винить себя, - сказал я, не отрывая взгляд от треснувшего дна чаши.

- Мне стоило бы проклинать себя, но я не могу, - продолжал я и шрамы на моих руках сочились кровью.

- Мне не дано узнать истину в твоих объятиях, но дано понять, что мы едины и в то же время навсегда разделены. Как Алеф и Йод. Как глиняное тело и душа, сотканная из небесной легкости. Как я и моя сестра-тень.

Так я говорил, а тень, берущая начало у моих ног, но не отбрасываемая мной вставала за ее левым плечом. И мне чудилась, что безликая моя спутница усмехается.


Когда посаженное мной персиковое дерево перестало плодоносить, а число его годовых колец сравнялось с числом тайных сур северных толкователей пророка, я стал приходить к нему на закате и курить кальян. В моем теле не осталось сил и желаний, а радость покинула его навсегда в тот вечерний час у колодца. Многое стало по ее словам, многое, но не все.

Осколком глиняной чашки, острым, как нож, обрезающий пуповину, я вырезал свое истинное имя у себя на груди. За долгие годы оно превратилось в едва заметный узор белых шрамов, но я все еще помню его. Как и то, что я так и не смог обратно сложить осколки глиняной плошки, как не пытался.

Когда уголь в моем кальяне гаснет, я жду короткое, томительное мгновение. Мое сердце наполняется горькой тяжестью и я напрасно вглядываюсь в темноту сада. Никто не идет ко мне. Лишь где-то за оградой перекликаются чужие детские голоса.

Я откидываюсь на подушку и сквозь пожелтевшую крону смотрю в небо. Где-то там спешит по звездной тропе аль-малаика, чьи крючья исторгнут душу из моего усталого тела. Как только это случится, я полечу к колодцу, где состоялся мой с ней последний разговор. Я взгляну в ее лицо, все еще хранящее удивление и испуг под толщей воды. Присяду на край, передохнуть перед дорогой.

Улыбнувшись ей на прощание, я распахну тысячеглазые крылья и взмою в вечерние небеса.