Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Паломник

Ворота монастыря Неопалимой Купины, что в альпийском местечке Бергсдорф, на самой границе земель Священного Ордена Тевтонского, отворились на закате. Отворились нешироко и ненадолго, достаточно, чтобы пропустить человека в одежде паломника, следующего в Святую Землю. На плече у него была котомка, лицо скрывалась под полями круглой шляпы, а при ходьбе он выбивал из земли пыль острым концом дорожного посоха.

Когда паломник сделал первый свой шаг – за стенами монастыря пробил колокол, гулко и протяжно. Ворота грохнули, закрываясь за его спиной. Лязгнули засовы.

Паломник уходил, не оборачиваясь. Поступь его была прямой и уверенной. Он шел, как человек, твердо знающий свой путь. Дойдя до дорожного указателя, сложенного из камней еще во времена прошлого Крестового Похода, он, вопреки своему виду, повернул не в сторону Иерусалима, а в противоположную сторону - на запад.

Когда ночь опустилась на землю, он достал из котомки небольшой фонарь, залил в него масла. Привязав фонарь к навершию посоха, паломник шагнул на узкую горную тропу. Похоже, он собирался идти сквозь темноту, пренебрегая опасностью стать жертвой коварного обрыва или разбойной шайки.

Он не загасил фонарь, даже когда над вершинами Альп поднялась полная багровая луна и залила тропу своим изменчивым светом. Башни укрепленного как крепость монастыря давно скрылись из виду, а паломник все шагал. Впереди у изгиба тропы показался большой плоский камень, чья форма говорила, что в древние времена его касались человеческие руки. Руки, стесавшие верхушку камня и вырезавшие на нем ломаные руны. Любой местный житель, завидевший эти руны, постарался бы обойти камень стороной, особенно в такую ночь, как эта. Местные жители догадывались, какова природа темных пятен, покрывавших древнее тело камня.

При приближении паломника к камню стало понятно, что на нем восседает крохотная фигурка. То был карлик, одетый в зеленый кафтан с золотыми пуговицами, кожаные штаны, щегольские сарацинские сапожки и зеленый же цилиндр. Из уголка рта карлика торчала поблескивающая золотом соломинка.

При виде паломника карлик, болтавший до того беззаботно ногами, вскочил на камень и замахал крохотной ручкой.

- Приветствую, приветствую тебя, - закричал карлик тоненьким голоском. – Приветствую тебя, странник. Не остановишься ли ты здесь, не составишь ли мне компанию? Ночь холодна, а я с радостью разделю с тобой мою трапезу.

Паломник остановился, не доходя пары шагов до камня. Опустил котомку на землю, снял с посоха и поставил рядом свой фонарь. Освещенное снизу его лицо оказалось совсем юным, узнавшим лишь первую поросль на упрямом подбородке.

- Будь здрав, незнакомец, - сказал он. - Благодарю тебя за приглашение. Милостью Божьей я оставил монастырь сытым и от трапезы откажусь. Но побеседую с тобой с удовольствием.

В руке карлика появился, словно по волшебству, кусок мяса, от которого он с легкостью оторвал клок острыми зубами.

- Зря отказываешься, странник, - пробурчал он с набитым ртом. – Когда еще выдастся возможность перекусить отменной козлятиной. А как ты сказал твое имя?

- Я не говорил, - ответил паломник. – Но скрывать его я не вижу причины. Я наречен братом Уриилом.

Карлик проглотил последний кусок козлятины и засмеялся, будто услышал отменную шутку, захлопал себя по круглому животу.

- Ах, как чудно, - выговорил он, отсмеявшись. – А как звали твоего отца, брат Уриил?

- Я не знал своего отца. Восемнадцать лет назад братья монастыря Неопалимой Купины нашли меня у ворот своей обители, приютили милостью Божьей и назвали Уриилом в честь светоносного архангела. Сегодня закончилось мое обучение, и я был отправлен в паломничество, чтобы подобно моему покровителю нести свет. Теперь, когда я назвался тебе, позволь же мне узнать твое имя, незнакомец.

- Мое имя, - карлик опять засмеялся, и смех его в этот раз был похож на каменный шорох, предвещающий обвал в штольне. – Многие бы желали знать его, поверь мне, юный паломник. Твои наставники разве не сказали тебе, что имя есть величайшая тайна и сила? Твой бог дал Адаму и его потомкам власть наделять сущее именами, но не забывай, что иные вещи носили имена и до Адама. Но не будем уходить в сторону. До рассвета не так уж много времени, а я бы хотел покончить с одним затянувшимся делом.

Карлик заложил руки за спину и заходил туда-сюда по камню.

- Я хочу рассказать тебе одну историю, молодой Уриил. История эта приключилась на этот самом месте двадцать ваших лет назад. К камню, который ты видишь перед собой, камню, который в два раза старше вашего умершего бога, пришел рыцарь по имени Готфрид. Он шел в дальнюю землю, сражаться за гроб своего Господа, - последние слова карлик выговорил с отвращением. – Но рыцарь помнил, что его предки поставили здесь этот камень и вырезали на нем слова клятвы другим богам. И подобно своим предкам он пришел к этому камню просить для себя победы в бою, воинской славы и богатств. В назначенный час, когда луна поднялась над горным хребтом, он умертвил черного козла и окропил камень горячей кровью.

Глаза карлика вспыхнули, и зрачки сжались в них до тонких полосок.

- Ни капли крови не было пролито зря, и просьба рыцаря была услышана. В обмен на помощь хозяева камня попросили Готфрида о самой малости. По возвращению из похода он должен был принести и оставить на камне то, что ждет его дома, но не имеет еще имени. И рыцарь согласился.

Карлик хихикнул.

- Ведь он в своем поместье он ведал имя каждого крестьянина, каждого пса и овцы. А значит, когда он вернется, хозяева камня, глупые старые боги, останутся ни с чем, - карлик цокнул языком.

- Минуло два года. Рыцарь Священного Ордена вернулся домой, овеянный славой. Сорок повозок с добычей и две тысячи сарацинских невольников сопровождали его. Ни один воин из дружины Готфрида не погиб, а его самого не коснулась ни сабля, ни стрела. Древние боги не обманули. А значит пришло время рыцаря выполнять свою часть договора.

Карлик поднял голову, задумчиво изучая бледный диск луны.

- Каково же было изумление рыцаря, когда он узнал, что уходя в поход, оставил свою прекрасную молодую жену на сносях. Младенца нарекли в честь покойного батюшки Готфрида Юргеном. Каков же был ужас Готфрида, когда он понял, что именно младенца, кровь от своей крови он должен отнести на камень старых богов и оставить в ночи. И знаешь, что, странник?

Карлик прищурился, неожиданно длинные его пальцы с кривыми коричневыми ногтями скрючились.

- Он сжульничал! - взвизгнул карла. – Проклятый рыцарь сбежал к папскому престолу, где на него была наложена епитимья, и он отправился искупать грех идолопоклонничества в земли славов. Нести белокожим варварам слово вашего бога!
Карлик не говорил, он шипел, брызгая слюной.

- А перед этим он отвез своего наследника в горный монастырь. Туда, куда нет хода старым богам и их слугам. Отдал ребенка, предназначенного в пищу Древним, в услужение распятому богу и его служкам.

Карлик мгновенно успокоился, проникновенно посмотрел на паломника. На его лице появилась широкая искренняя улыбка. Ее портило одно лишь обстоятельство.

Рот карлика был подобен пасти акулы с двумя рядами острых треугольных зубов.

- Но мы умеем ждать, - прошептал этот страшный рот. – Восемнадцать ваших лет для нас не срок. И я ждал здесь, ждал все это время. Ждал, пока ты покинешь неприступные стены монастыря, юный Юрген сын Готфрида.

С гор потянуло ледяным ветром. Клубящиеся тени, похожие на мантии глубоководных чудовищ, окутали луну. Мрак наступал с той стороны жертвенного камня. Мрак, в котором карлик в зеленом кафтане не казался больше смешным. Он словно бы подрос и руки его удлинись до колен.
С последним порывом ветра погас фонарь у ног паломника, и тьма упала на тропу.

Голос карлика дробился и доносился со всех сторон.

- Твоя плоть не так сладка, как плоть младенца. Но душа вкуснее плоти. Твоя душа чиста, молодой Юрген. Ее трепет насытит наш голод. Сегодня ночью ты вернешь нам долг твоего отца и эхо твоих криков навсегда поселится в здешних скалах.

Чудовищная тень нависла над фигурой паломника, потянулась изломанными конечностями. И замерла.

Посох в руках паломника наливался светом. Свет этот заставил отшатнуться мрак.

- И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста, - сказал паломник. Голос его звучал ровно и без страха. - И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает.

Посох между ладоней паломника вспыхнул по всей длине от упертого в землю острия до навершия огнем жарким и бездымным.

- Если бы твой взгляд был способен проникнуть за стену монастыря, то бы увидел, что в его саду растет куст купины. Пророщенный саженец тернового куста с Земли Синайской, - сказал паломник. – Того самого куста, в который низошел, чтобы свидетельствовать Моисею Уриил, ангел Господень. Мой посох сделан из ветви этой купины. Малая частица присутствия архангела в нем, малая, но ее достаточно, чтобы опалить тебя пламенем негасимым.

Тень отшатнулась от огня, сжалась в фигуру карлика. Лицо его было искажено ужасом и ненавистью.

- Ты не причинишь мне вреда, сын Адама, - прошипел карла. – Твой бог еще не был рожден, когда я пил кровь с этого камня. Ты не знаешь, с кем имеешь дело.

- Знаю, - возразил паломник. – Я знаю тебя, нареченный Румпельштильцхеном.

Горло карлика исторгло дикий вопль такой силы, что паутина трещин разбежалась по жертвеннику. Щегольские сапожки Румпельштильцхена по щиколотку погрузились в камень.

- Связанный силой твоего имени, ты не сможешь бежать, - сказал паломник. – И я говорю тебе, Румпельштильцхен – у тебя нет власти надо мной и над моим родом.

С горловым хрипом карлик рванул на себе кафтан. Коричневые когти глубоко погрузились в плоть, вырывая черные с изнанки куски.

- Третий раз нарекаю тебя твоим истинными именем, Румпельштильцхен. Нет в тебе власти над этой землей и над ее людьми.

Камень треснул пополам, и карлик провалился в него по пояс. Его руки продолжали раздирать собственную плоть, обнажая клубящийся живой мрак.

Паломник поднял посох над головой и обратил лицо к небесам

- Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими - огонь пылающий, - воскликнул он и с размаху вонзил пылающий посох в черное сердце карлика по имени Румпельштильцхен.

Когда утих гулявший между альпийских вершин гром, и остыли раскаленные обломки древнего жертвенника, паломник был уже далеко. Он шагал без устали, освещая себе путь масляным фонарем.


Его путь лежал в далекий город Бремен, где по рассказам путников, злые духи вселялись в животных и людей, заставляя их творить ужасные дела. Брат Уриил, нареченный при рождении Юргеном сыном Готфрида, спешил. Кто знает, когда врата монастыря распахнутся следующий раз, когда следующий паломник возьмет в руки терновый посох, чтобы светом и словом Господним разгонять тьму.

Над острыми вершинами альпийских гор занимался рассвет.

До Победы

- Давайте вернемся к разговору, прерванному на авианосце, - предложил я.
- Охотно, - кивнул отец Роман. - Напомните...
- Мы говорили о гуманизме.
- Да, совершенно верно, Сергей. Применимо к обстоятельствам текущего момента. Вы утверждали, что и ветхозаветная, и новозаветная трактовки устарели.
- Боюсь, отец, за шумом сирен мы друг друга недопоняли, - я улыбнулся. - Я не говорил, что Заповеди или Нагорная проповедь устарели. Я пытался, так сказать, изменить систему этических координат, в которые мы помещаем эти безусловно краеугольные пункты гуманистического мировоззрения.
- Сережа, Сережа. Для вас, как для потомственного военного, гуманизм сродни ругательству. Я понимаю, что четыреста лет назад это слово использовали как ярлык и расклеивали куда попало. Давайте не загонять себя в ловушку определений. Я же понимаю, куда вы пытаетесь оттеснить меня, несчастного книжного червя. Вы хотите подвести меня к относительности данной этической универсалии. До вас это с успехом проделывал, ну, хотя бы Вольтер.
- Польщен. Но я как раз хотел настаивать на том, что обсуждаемая категория абсолютна.
- Любопытно. Вы прочно завладели моим вниманием.

Нас тряхнуло. Носитель прошел плотные слои атмосферы.

- Если помните, я рассказывал: до того как оказаться в десантных частях, я шел по дипломатической линии. Школа военных переводчиков. Мне проще всего мыслить в терминах синтаксиса. У слова "гуманизм" в корне "хомо". Я готов признавать абсолютную ценность жизни, но человеческой жизни, отец.
- Любая жизнь обладает абсолютной ценностью. Я склоняюсь к трактовкам православных догматиков двадцатого и двадцать первого века, Сережа. Каждая живая монада движется от тварного существования к Чертогам Творца.

Я почувствовал раздражение.

- Отец Роман, вы же воюете дольше меня. Я читал ваше дело. Вы были на Элизе, на других мирах барьерной зоны. Вы видели, что Саранча оставляет после себя.
- Видел, - священник склонил голову.
- Вы хотите сказать, что эти... эти твари могут взойти к Творцу? Восемьдесят миллионов мирного населения на Элизе. Не солдаты – дети, женщины, старики. Я видел записи.
- Я был там. Видел все вживую. Нет, вживую неправильное слово.
- Это хуже чем все, что знала наша история! - я повысил голос. - Хуже Освенцима, хуже китайских ферм по выращиванию органов, хуже натовских бомбежек! Мы для них даже не животные!
- Сережа, я понимаю ваши чувства. Поверьте, я их всецело разделяю. Но мы должны помнить. Если есть монады, поднявшиеся к Творцу, то есть и те, что отпали от него. Даже для них есть надежда.

Навалилась перегрузка. Носитель отрабатывал маневровыми, выходя в заданный квадрат. На нас с отцом Романом оглядывались, я понизил голос.

- Их надежда кончилась после Элизы, отец. Этика, ваша и моя, отныне имеет границу. Она проходит через барьерные миры. Закон Божий действует только по нашу сторону.
- Вы говорите страшные вещи, Сергей. Мы не вправе судить.
- Скажите это тем, чьи жены и дети были на Элизе, отец.

Гравитационные компенсаторы едва дали почувствовать удар о грунт. Завыла сирена. С щелчками отошли амортизационные поручни, удерживающие нас в люльках. Бойцы четырнадцатой специальной роты десанта встали и выстроились в проходе.

Я включил динамик на бронескафандре.

- Воины! Наша боевая задача - захват и удержание наземного плацдарма для высадки бронетанковых частей! Вы знаете врага, с которым нам предстоит столкнуться! Вы знаете, что в этом бою мы не берем пленных! Мы сражаемся, пока последняя пучеглазая тварь не станет пеплом!
- Смерть Саранче!

В кормовой части носителя упала бронированная аппарель. Небо, расчерченное трассерами нашей ПВО, рыдало огнем - с орбиты вели заградительный огонь канонерки Шестого Флота. Горизонт шевелился, вспухал и тянулся к небу черными протуберанцами. Там была Саранча.

Я перехватил поудобней "абалкин", повернулся к священнику.

- Благословите, отец.

Отец Роман размашисто перекрестил меня, десантников и свою грудь в пластинах брони. Поцеловал маленький серебряный крестик, вплавленный в армированный контур силовой перчатки.

- С нами Бог! - сказал он, опуская забрало с рубиновыми фасетками камер. Я не успел разобрать выражение его глаз.
- С нами Бог и Земля! - крикнул я и первым сбежал по аппарели.